литературный журнал

Людмила Улицкая: Радуясь успеху, я не особо его ценю

Интервью без политики

Фото: Wikipedia

После выхода своего романа «Лестница Якова» Людмила Улицкая неоднократно говорила, что эта работа станет последней в её писательской биографии. О причинах этого решения, о своих авторских пожеланиях и достижениях, о целях и находках, а также о «своей» Германии и немецкой литературе Людмила Улицкая рассказала в интервью главному редактору журнала «Берлин.Берега» Григорию Аросеву.

«Берлин.Берега»: Уважаемая Людмила Евгеньевна, что для вас Германия — не «русская», а Германия в целом?  Возможно, какие-то личные впечатления, возможно, исключительно историко-культурные ассоциации?

Людмила Улицкая: Немецкому языку меня учили с детства, был даже период, когда я немецкий знала, но впоследствии прекрасным образом забыла почти до нуля. В детстве учила наизусть немецкие стихи… Учительница была замечательная, рижанка, еврейка, пережившая концлагерь совсем юной девочкой. В Германии я никогда не жила, но это была, в некотором смысле, первая моя заграница, где я проводила довольно много времени: после первой публикации моей книги на немецком языке я не однажды получала стипендии в разных литературных домах в Германии. Работала там. И очень благодарна за эту возможность.

Рискну предположить, что немецкая классика вам хорошо знакома, а вот XX век — Музиль, Т. Манн, Бёлль, Грасс, Зюскинд, Фейхтвангер, Ремарк или кто-либо ещё — повлияли ли эти авторы как-либо на вас?

Я не беру на себя смелость утверждать, что немецкая классика мне хорошо знакома. Я человек плохо образованный, во всяком случае, по сравнению с моим дедом. Вопрос о том, кто на меня повлиял, кого я считаю своими учителями — всегда вызывает некоторое смущение. Мне проще сказать, кого из писателей я люблю, кто для меня важен. Но и это связано с течением времени: в юности важны были одни авторы, теперь другие. И это никак не соотносится с тем, что я сама делаю.

Музиль прошёл мимо меня, думаю, потому что поздно попал в руки, Зюскинда знаю только по «Парфюмеру» — нет, совсем не полюбила. А вот Томас Манн был очень значителен для меня в юные годы, в особенности «Доктор Фаустус» и «Смерть в Венеции». Бёлля я читала постоянно… Но главным немецким автором в нашем доме был Рильке. Мой муж очень его любит, и немецкий язык у него хороший, так что Рильке у нас живёт в доме без переводов. Но для меня, конечно, более важным была влюблённость в Рильке молодого Пастернака. Всё довольно прихотливо. Дело в том, что у меня не было филологического образования, и по этой причине и до сих пор есть какие-то белые пятна на тех местах, которые плотно закрыты у тех, кто имел регулярное академическое образование. Но отчасти это и хорошо: всё, что я люблю, свободно и без всякого образовательного принуждения.

Можно ли сказать, что на вас кто-либо из писателей именно повлиял, как на человека и/или как на прозаика?

Это вообще-то вопрос не ко мне. Я совершенно не занимаюсь литературоведением, тем более, связанным с моими собственными писаниями. Оставим этот вопрос тем, кому это интересно. С детства я влюблялась в писателей — и такими объектами любви были последовательно Киплинг, О.Генри, Сервантес (очень рано, лет в семь-восемь), Пастернак, Толстой, Набоков… Лучшее, что написано на русском языке — «Капитанская дочка». Проза Пушкина для меня важнее его стихов.

Некоторые авторы оставались со мной на всю жизнь, другие — на время… Гораздо большее влияние оказывали на меня живые люди, которых — прекраснейших! — щедро дарила мне жизнь. Российскую послевоенную словесность я всегда знала плохо. Советскую литературу стала читать очень поздно — из диссидентского высокомерия и снобизма. Скажем, до Юрия Нагибина я так и не добралась — недавно случайно в руки попали его дневники, они показались мне очень интересными в той части, где речь о его военных годах. Может, теперь прочитаю его столь популярные когда-то романы. Не уверена. Я читаю медленно, довольно мало и в основном «по делу» — к сожалению! — так что не знаю, заполню ли я когда-нибудь эти пробелы. Честно говоря, и не убеждена, что это необходимо. А вот поэзия послевоенных лет меня занимала. И сильно.

Я с большим восхищением слушаю постоянно Дмитрия Быкова, благодаря ему я стала представлять себе приблизительно географическую карту советской литературы после конца тридцатых — но, боюсь, уже не будет в моей жизни времени на то, чтобы прочитать «Русский лес» Леонова, «Цемент» Гладкова, или даже «Клима Самгина» Горького… Жизнь коротка, времени мало.

Кажется, что у вас не было какого-то одного громкого дебюта в литературе: впервые напечатались вы с одной вещью, известность обрели с другой, а настоящую славу и заслуженную репутацию одного из наиболее выдающихся авторов современности вы получили благодаря третьей. Согласны ли вы с такой интерпретацией, и если да, то как вы сами считаете, столь постепенный заход на самый верх был для вас делом неизбежным или просто так сложились обстоятельства?

У меня фантастически удачная литературная карьера — так сложились обстоятельства. Моя первая книга, сборник  рассказов  «Бедные родственники», вышла в 1993 году на французском языке в издательстве Gallimard. В России книга с этим названием появилась только через год и прошла вполне незамеченной — до сих пор хранится у меня дома остаток тиража, до сих пор я дарю друзьям эту первую, в бумажной обложке книжечку, которая принесла издателям один убыток, а меня освободила раз и навсегда от стремления к успеху. Вторая книга на французском — повесть «Сонечка» — принесла мне премию Медичи за лучший переводной роман года во Франции. Случилось также и пребывание с этой повестью в шорт-листе «Русского Букера», это был то ли первый, то ли второй год существования этой самой престижной в России литературной премии. Ну, и так далее.

Но самой большой своей жизненной удачей я считаю тот факт, что моя первая книга вышла, когда мне было пятьдесят лет, то есть я была вполне взрослым человеком и, что самое важное, у меня не было ни малейших притязаний на большую литературную карьеру — все мои сверстники-писатели были уже в генеральских чинах, а я была рядовым, «без армии, без славы», и эта установка, что я ни в каких литературных и карьерных соревнованиях не участвую, освободила меня от всех мелочных переживаниях на этом месте, которых на самом деле не так уж легко избежать. Всё моё литературное ученичество произошло очень рано, и когда я осмелилась напечатать свои рассказы, я была уже вполне «взрослым» писателем. То есть, радуясь успеху, я не особо его ценю. И не для этого я писала свои книжки двадцать пять лет.

Полный текст интервью с Людмилой Улицкой вы можете прочитать в бумажной или электронной версии журнала „Берлин.Берега“.

  Copyright © 2017 Berlin-Berega.