литературный журнал

Евгений Городецкий

Подборка опубликована в журнале «Берлин.Берега» — №2/2020

* * *

На Рождество холодные дожди идут всю ханукальную неделю,
и бродит под дождём Салман Рушди — его читают персы и евреи.
Им снятся «Сатанинские стихи», похожие на суры из Корана
и грезят о прожитом старики — спать уже поздно, просыпаться рано.
Младенцам всё равно, что есть звезда над горизонтом в небе Вифлеема —
Есть в мире и другие города, другие короли и королевы.
Нет времени считать дары волхвов и проверять их золото на пробу
в молитвах, миллионом важных слов, и клятвами быть верными до гроба.
Идут дожди, не превращаясь в снег на Хануку. Рождественская слякоть.
Нет разницы, какой бесстрастный век съедает человеческую мякоть.

 

* * *
Кто просил наливать тебя водку в чайную чашку тягучей струёй моей замороженной крови?
У тебя от тяжёлых родов на горле растяжки и спайки на связках от медленной песни вдовьей.
Нарезай ломти хлеба, наломай дров скандалов и зажги, гори ясно до крыши. Я хочу в интермеццо
слышать отзвуки всхлипов и хоралы вандалов,
плач бухой Ярославны, так уставшей от стресса.
Я потом расчешу твои косы и возьму себя в руки, принимая в оброк и оплату тепло и объятья.
А теперь замолчи, не нужны мне ни рифмы, ни громкие звуки. Я снимаю с тебя неудобное тесное платье.

 

* * *
Вы просили отдать вам должное, сёстрам вашим всем по серьгам,
до предела дойдя возможного без спектаклей и вечных драм.
Отдавая долги по пятницам — до шаббата, до первых звёзд,
по напиткам решаю лакмусом, по закуске — на вес и рост.
Просыпаюсь под утро, в сумерках, проверяю свой эпикриз
Те, кто должен был, ночью умерли, но под вечер придут, на бис.

 

* * *
Мне сказано молчать. И я молчу и никому не расскажу, что было.
Я пробовал тебя, как алычу, а руки пахли земляничным мылом.
У Солнца не было других забот — подглядывать за нами через шторы,
а губы затыкали в крике рот, дав целых пять минут для разговора.
На кухне чайник, курский соловей, свистел до полного изнеможенья.
Как мало было ночи, мало дней, зато лодыжки были и колени,
светящиеся в сумерках Москвы в квартире возле ресторана «Прага».
Овации ладонями листвы за ложь, которая всегда во благо.

 

* * *
Я тебе обещал, что не буду скучать, но скучаю.
Лист упал, и у карих каштанов в блестящих боках
отражается тёмное небо, и лают дворняги,
очутившись под утро неведомо как в Гончих псах.
В лужах тонет асфальт, разрисованной контурной картой
размечая парсеками быстрый маршрут до Луны.
Ты приснилась вчера обнажённой богиней Астартой,
воздух пахнет тобой и предчувствием новой войны.
Обещал не скучать. Грош цена необдуманным клятвам,
надо было не кровью — летним мёдом и молоком.
Ты приснилась вчера просветлённым уже Бодхисатвой,
в женском теле и с фиговым свежим листком.
Обещал не скучать. Но, по-прежнему, тихо скучаю.
Расстилаю постель и ложусь к тёмным окнам спиной.
Я читал обо всём ещё в книге пророка Исаии,
он давно написал, что закончится только тобой.

 

* * *
Пусть Созвездие Рака подсветит Созвездию Щуки,
Намекая, что Лебедь старался, но так и не сжёг
ни звезды и ни спички, стрелы для согнутого лука,
чтобы сходу попасть в свежескошенный с вечера стог
на краю чернозёмных пластов украинского поля,
ожидающих дождь, но заточенных на суховей,
принесённых несчастным Назаром Стодолей,
казаком из хазар и черкасско-черкесских кровей.
Лебедь чует Днипро, пахнет ряской и свежим навозом,
на котором взойдут выше крыши соломенных хат сорняки.
У Тараса на русском выходит чудесная проза,
но ему признаваться в Черкассах, увы, не с руки.
Катерина поёт а капелла романс о Богдане Хмельницком,
без начала конец, без конца не бывает начала начал.
Соберутся на сход и за всех отоварятся списком
царь Молох и братан его младший Сарданапал.
Свистнет Рак, собирая концертное трио
на предвыборный митинг за гетьмана всех Украин.
А на звук обернётся, взмахнув бакенбардом, но мимо
проезжающий в Умань уездный хабадный раввин.
В небе стонет Тарас, распрягая Богдану кобылу,
ляхам нету до них ни времён, ни наручных часов.
Рак свистит и подходит лесами к Чигирину с тыла,
закрывает открытую турками дверь на засов.
Щука рвётся в сети, бьёт хвостом колокольные звоны,
Лебедь кашляет кровью казахских солёных ветров
и выходит Остап, не на бис, а на смерть и поклоны,
на начало начал, на конец без основы основ.

 

* * *
У тебя веслом стёрты линии напрочь на уставших грести руках. Где там любовь, где жизнь, где планы на ночь, где ими внушённый страх, покрывающий страшный и дымный город ерушалаимской тьмой. Только шёпотом кто-то, похожий на вора, говорит: «Я рядом с тобой». От него всегда было мало толку, он мешал вино с коньяком, щётку зубную бросив на полку, пса называл мудаком, варил картошку, не чистя, в мундирах, макал её в крупную соль, и наплевал на все беды мира, Аргентина — Ямайка, пять — ноль. Но когда ты приходишь со своими руками, стёртыми вёслами в кровь, он приносит бинты и какую-то мазь из печени чёрных сомов, наливает чай в щербатую чашку с надписью Аэрофлот, у него тебе сегодня поблажки, он сегодня слепой, как крот, и не хочет видеть твои недостатки и шрамы линий любви. Он бинтует и ставит на них заплатки. Они заживут. Жди.

 

* * *
Мы можем превратить эту историю в фарс и говорить о любви на фарси. Я не помню, доехал ли Пушкин в Карс, или застрял в грязи на Роси, беспомощно хлопал себя по бокам, измазанными глиной дорог из Петербурга до Карачая, невесть куда, где застанет Б-г. В Полтаве встретился дух Мазепы, пивший с ним у еврея в шинке. Просил привезти из Москвы газеты, прятал нож в рукаве. Поминал какого-то мутного шведа, кричал и бился: «Зачем?» и спал головой на столе до обеда, ел карасей и пел длинные песни о ковыльных травах в дикой и вольной степи, о Матрёне, о вкусе полынной отравы, о последней любви. Лучше в Одессу, в пыль Хаджибея, в ракушки жемчужной рай. У моря прохладнее, не теплее. Вобюлиманс* за край. Езжай, не езжай, результаты те же, выстрел и рёв толпы. Кого там везут? Самого Грибоеда. Руки его чисты. Счастье его в пронзительном чёрном мглой накрывает Тифлис. Надо бы выпить за поминовение духа. До положения риз. Чёрное платье, чёрная речка, чёрная кровь на снегу. «Господи, дал бы ему осечку. Извини, сынок, не могу».

* Вобюлиманс — анаграмма из письма Елизаветы Воронцовой Пушкину

 

Дай мне до

Дай мне до. Мы разыщем Годо.
До того, как доплыть не успеем, дотянуться до кромки воды.
До того, как лакеи в ливреях поседеют до цвета слюды.
Я ошибся гостиничной дверью и увидел, что это не ты.
Дай мне ре. Мы в игре.
Пусть готовятся певчие птицы к новоселью на липе в саду.
Н ас, таких, на земле единицы. Нагадает слепой какаду
мне вокруг незнакомые лица. Остальные дождутся в аду.
Дай мне ми. Я насильно не мил.
Оставайся в квартире с другими, веселящими лучше меня.
На звонке уже выцвело имя. Без него опустела земля.
В нашем городе вечные зимы и четыре сентябрьских дня.
Дай мне фа. Скоро будет лафа.
И мостами молочные реки свяжут хлебные города.
Колобок наскребут по сусекам, он укатится в зале суда.
Попадёт под трамвай этим летом где-то на Патриарших прудах.
Дай мне соль. Я встречался с Ассоль.
Но из красок была только охра. Обжигали до цвета бордо.
А Ассоль так по алому сохла и глазами искала Годо,
что, устав, вологодская ВОХРа отпустила её на УДО .
Дай мне ля. Снятся мне тополя.
Пух, как снег, вдоль неровных бордюров. Поджигай, и огонь побежал,
оттеняя заплат кракелюры и абрисы неведомых стран
от ворот дома бабушки Суры до сверкающей Адельбаран.
Д ай мне си. И назад не проси.
Всё закончится. Сказано Шломо, что проходит и это, и то.
Пахнет кофе, истомит истома. Март орёт а капеллой котов.
Проводила меня, полусонно, на пижаму набросив пальто.

 

* * *
Не звенело совсем ничего.
Ни штыком, ни сапёрной лопаткой.
В мокасинах раздетая скво
провожала до первой палатки.
Поправляла перо в волосах,
быть бы живу, а так не по чину.
Стали редкими в этих лесах
меднолицые сиу — мужчины.
Покахонтас живёт у Днепра
ловит рыбу в дубовой пироге
и садится, скрестив, у костра,
по-индейски нестройные ноги.
Ночью звякнул медвежий капкан —
до колен капитан Очевидность —
залетел пограничник Иван,
заорав, что болит и обидно.
Но теперь уж ори, не ори,
задувает лучину девица
и в оленьи меха — раз, два, три —
к капитану под мышку ложится.
Вот с тех пор и живут на Днепре
полукровки невиданной масти,
мёрзнут жутко от вьюг в январе,
а июльская спека — несчастье.
Курят трубки и пьют самогон.
Власть любая давно не от Б- га
и при каждом царе им вагон
или в ссылку прямая дорога.
Их морщины — кора у дубов,
волоса их кудрявей берёзы.
И от их поминальных столов
прямо в Припять вливаются слёзы.

 

* * *
Смотри в окно, там ангел пролетел, с десятого, решив, что он пловец,
а ниже море. Крылья не раскрыты и платье белое, как будто под венец
и на девятом вскрикнула Ассоль, не ожидавшая сегодня ситуации такой,
а на восьмом задёрнули гардины и дверь балкона поскорее на крючок кривой.
Седьмой этаж молчал, в разбитых летом окнах отражались части неба
и на балконе ветер крутил мозги повесившейся в мае вобле. Так нелепо
с шестого полетел букет ему вдогонку и закричали люди громко «Браво!»
На пятом умирал забывший всех и вся больной, просивший безуспешно об отраве.
Четвёртый пил по-чёрному четвёртый день подряд, не открывая двери разным гадам,
стучащим снизу шваброй в серый потолок, орал в окно, что красный флот попал в засаду.
На третьем этаже, в ментами опечатанной квартире, резвились мыши, хороня пятнистого кота,
а на втором курила бабка трубку мира и на портрете развевалась Льва Толстого борода.
На первом в нищем супермаркете стучали громко кассы и отпевали умершие цены на вчера.
А ангел долетел, он не разбился? Раскрылись крылья?
Прости, похоже я забыл и перепутал всё со сна.

 

* * *
Когда слоны придут на Крайний Север
за доппайком, на вековые льды,
я накошу им незамёрзший клевер
и попрошу слонёнка за труды.
Качаясь мерно на затылке сером
я буду видеть за полсотни миль
медведей белых небольших размеров,
ловящих на живца креветку-криль.
Слонёнок счастлив — в холод стынет муха
и бить не надо по бокам хвостом,
а можно пить горящую самбуку
и песни петь о родине потом.
О дивной красоте в долине Ганга,
что в Конго где-то родственники есть,
а ночью тёплый остров Чунга-Чанга
подсветит фейерверком Южный Крест.
Я буду слушать, в такт ему кивая,
а думать, как и прежде, о своём:
когда придёт посылка из Китая
мы со слоном от вируса умрём.

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen