литературный журнал

Вероника Сулла

Рассказы

Рассказы опубликованы в журнале «Берлин.Берега» №2/2017 (5)

Лампа

 

Эту лампу, восточную, из толстого голубого стекла, я хотела лет пять. Висела она в цветочном магазине, под самым потолком. Потолок высокий, сводчатый, зелёный. Хозяйка, некрасивая шепелявая женщина с отменным вкусом, просила дорого, не уступала, и лампа оставалась в мечтах, настырных и зазывных. Я воображала, как голубой свет лампы мягко озаряет ванную комнату в нижнем этаже моего дома и сливается в обоюдном экстазе с испарениями лавандового масла.

Раз в два месяца я заходила в цветочный магазин — посмотреть на лампу. Медленно выбирала цветы; хозяйка плела за стойкой всё новые букеты, неожиданные, говорящие. Розы в её руках источали нежность, ирисы брали главные роли, шиповник из кустарника превращался в тонкоствольное, изысканное деревцо в букетном окружении зелени. «Аренду в самом центре города, наверное, оплачивает муж, — думала я, — он понимает, где и на какой глубине в этой женщине зарыта красота, и считает её лучшей на свете». А лампа моя висела над самой её головой, и я гадала, где она её купила и почему никто другой на лампу до сих пор не позарился.

И вот, ровно через пять лет, подчищая хвосты нереализованных желаний, я первым делом вспомнила про лампу. Собралась и пошла в цветочный магазин. Цена за пять лет не упала, была стабильно высокой, будто внешний мир не имел к ней никакого отношения. «Беру вашу лампу», — выдохнула хозяйке в спокойные невыразительные глаза. «Как она может жить с собой, если так тонко понимает красоту?» — подумала я. А вслух сказала: «Знаете, смотрю на вашу лампу вот уже пять лет!» — «Почему же вы её до сих пор не купили?» — спросила она. Глупо было бы сказать, что дело в деньгах. И я ответила: «Значит, было не её время». Ответ был принят, лампа упакована и уложена в багажник машины.

Дома, в ванной комнате, я раскромсала бумагу и выудила из неё свою мечту. Крупная, тяжёлая ёлочная игрушка на длинной железной цепи, лампа была чужой в моей светлой уютной ванной. Она просила трёхметрового сводчатого потолка, журчания искусственного родника в окружении хрустальных ваз, шёпота свежесрезанных цветов, влаги, простора. А у меня было тепло, сухо, мелковато и безжизненно, потому что в моей ванной нет окна, и цветам негде взять ни дневного света, ни воздуха.

Погоревала я ровно минуту. Потому что горевать было нечего. Не место здесь моей лампе. Только было жаль пяти лет, в которых жила самостоятельной жизнью вполне определённая мечта.

Наутро я вернула лампу в магазин. Цветочница так же равнодушно приняла её обратно. «Что, опять не её время?» — спросила. «Не место», — ответила я. Положила возвращённые деньги в карман, и мне сразу стало легко.

 

 

Может, завтра

(«От лета до лета», записки из Новой Зеландии)

 

Джон Уилсон, пожилой человек невысокого роста и хрупкого телосложения, отдыхает в тени пляжной полосы, подетски поджав под себя ноги. Одет он в рубашку неопределённого цвета с длинным рукавом, серые заношенные брюки и чёрные кожаные ботинки на шнуровке. Ему жарко, бледная кожа Джона не выносит предательского новозеландского солнца. На прогретой стороне пляжа загорает его жена Сара. Где-то в пределах видимости скользит по волнам их девятнадцатилетний сын Майк. Джон решил, что сегодня скажет Саре о своём решении. Им лучше расстаться.

В юности Сара была хорошенькой девушкой с открытыми водянистыми глазами и славной фамилией Фирт, носители которой успешно осваивали субтропическую колонию. Сара унаследовала твёрдый характер, привычку к кочевому приморскому отдыху и bach — загородный дом в престижной части полуострова Коромандел. Типичная белокожая новозеландка с подтянутой фигурой и очень приблизительным понятием о женственности, Сара вступила в брак с прямолинейным желанием родить и выгуливать на природе многочисленных белоголовых отпрысков.

Сейчас, когда они вот уже несколько лет не жили вместе, Джон размышлял, чтó его в ней привлекло. Долгими одинокими вечерами в ангаре на пятидесяти гектарах их общей, вслепую купленной земли, он перебирал книги, личные вещи, инструменты, — всё то, чему не было места в их городской квартире, — и отчётливо осознавал, что двадцать лет брака не сблизили его с Сарой. Она любила пляжи и весёлые компании, а он «киви» 1, во втором поколении, мечтал о карьере авиаконструктора и жизни в далёкой культурной Европе. Он читал книги отца-англичанина, сбежавшего в Новую Зеландию от нищеты на родине, перебивался разносортными подработками и хотел развернуть ход семейной истории вспять, «в большой мир». В свои шестьдесят Джон чувствовал, что, не вырвись он из островного заточения сейчас, когда сын уже живёт своей жизнью, — ему этого больше никогда не сделать.

Три дня назад он выставил на продажу все пятьдесят гектаров земли. Пастбища, лес, ручей, оливковую рощу, любимый ангар с видом в бесконечное зелёное пространство, книги, рабочий стол и бельевой комод. Сара ещё не знала об этом, и, наблюдая за ней из тенистого уголка пляжа, Джон думал, что известие её не расстроит. Можно будет выплатить городскую квартиру, оставить её жене и сыну, а себе купить небольшую яхту. Он уже решил, что в Европе будет жить на воде, где-нибудь у французского побережья.

Сара поднялась с земли и направилась в его сторону. Высокая, загорелая, моложавая в свои пятьдесят, она шла к нему и улыбалась. Ей давно хотелось предложить расстаться, но его жалкий вид, воспалённые глаза и сбитые носки ботинок растрогали её. Не сейчас. Может, завтра.

 

Инопланетянин

(«От лета до лета», записки из Новой Зеландии)

 

«Так им и говорю: я — инопланетянин!» Виталий Варакин показывает свой латвийский паспорт. Alien’s Passport. Человек без гражданства. Бывший советский гражданин.

Второй, настоящий паспорт Виталия — новозеландский. Синяя корочка с серебряной веткой папоротника и надписью New Zealand/Aotearoa стоила восьми лет жизни в стране, куда приехал без языка, денег и связей. Сразу решил — ни дня не работать со своими и искать работу по специальности. Виталий — мастер фрезерного участка.

«Сначала я не мог ничего понять. Буквально, и в жизни вообще. Включаю телевизор, а там — нетбол. Смотрю — не въезжаю, что за игра такая. Вроде баскетбол, а щита нет, и правила другие. Переключаю — регби. Тоже непонятный спорт, но все тащатся». Труднее всего давались разговоры с работодателями. На встречи ходил в костюме, новых туфлях и с портфелем. Вопрос «Что умеешь?» взрывал зыбкую почву под ногами. Полгода засыпал в наушниках под школьный английский, пока не совпали человеческие интересы: очередной хозяин оказался яхтсменом. Виталий служил на флоте, был штурманом частной яхты «Мечта», прошёл всю Балтику.

Потом жил у шефа: хозяйские стол и кровать давили. Но надо было копить на свои. Когда приехали жена с дочерью, снял сквозящее новозеландское жилье. И только недавно купил дом. Деревянный низкопотолочный особнячок, — семь с половиной соток земли и берёзка под забором.

Виталий разводит огонь. Шашлык из местной баранины — сочный и вкусный. «В Латвии я бы не мог себе этого позволить», — говорит. «На месте бывших заводов там теперь супермаркеты открыли. Был я и охранником в банке, занимался сетевым маркетингом, пока не понял, что никому я там не нужен».

Под сорок получил трёхмесячную визу в Новую Зеландию и махом обрубил связь с новоиспечённой европейской родиной.

«Почему Новая Зеландия? А кем бы я был в Европе?» — отвечает вопросом на вопрос. «Там наши специалисты на стройках пашут, а здесь всё как-то попроще. Доказал, что можешь, всунул ноги в шлёпанцы, и — на работу». Хозяин Виталия ценит. Свои инструменты, часы не считает, работы не боится. Не то что залётные индусы и китайцы. Виталий же немного снисходителён: «Да не завод это. Так, сколотили барак, раскидали электричество, поставили станки. Зато клиенты довольны — ни дня не стоим».

Из книг — кроме специальной литературы — в новую жизнь взял две: «Двенадцать стульев» и «Мёртвые души». Точно — инопланетянин.

 

Весна

 

Весна, цветут старые корявые яблони, а по утрам свист такой, что проснёшься, лежишь, слушаешь и ликуешь в душистом набухающем великолепии. Вдохнёшь от грозди сирени, вопьёшься глазами в звёздчатое сиреневое море, и окатит уставший мозг, раздробит закаменелую душу и пойдёт, пойдёт перемалываться в ней невысказанное, живое, до самых косточек. Живое родит, мёртвое умирает, и его не жаль.

Она шла к нему, в синем платье клёш в белый горох, тщательно причёсанная, с мелкими сапфирами в аккуратных мочках, свежая, взволнованная, и думала, что хорошо бы в эту, тридцать третью весну зачать ребёнка от любви; упорное живое семечко переборет всё, развеет сумрак их прошлых брачных жизней, в которых на двоих у них выросло трое детей. Её крупноглазый, подвижный мальчик, — одинокая, нежнейшая боль, и его две пары тёмных взрослеющих глаз: девятилетняя девочка и двенадцатилетний юноша. Она видела их лишь раз, на экране монитора, жующими в далёкой Америке странные для её слуха слова, и он, не выучивший детей родному языку, казался ей кемто посторонним для них, американских подростков с типично нетипичной внешностью. Жена его, решительная стареющая женщина на крупном посту, после десяти лет в Москве с её неотлаженным общественным сознанием и удручающим бытом, вернулась в родной Вашингтон, определила детей в престижную школу и стала бегать по утрам, надеясь в чистом кабинете психотерапевта расчленить и мелкими порциями переварить без остатка свою горькую женскую судьбу.

Май оглушал, слепил белоснежной накипью, и она не думала, лишь слышала в себе глубинное, пустующее лоно, требовавшее семени. Муж её не имел к этому тёплому, ненасытному существу никакого отношения; его мелюзговая мужественность вспыхивала и гасла, искала всё новых женщин, бесцеремонно подкупала и оставляла, не выдерживая напряжения провала. Ребёнка родила для себя, ушибленная этой неполноценностью, изрешеченная враньём и изменами супруга. Завершив восемь лет семейной жизни свежим разводом, она собиралась жить, любить и наполнить, наконец, свою жизнь счастьем.

Он ждал, с порога стал осыпать её ласками. Обесточенное тело отзывалось медленно; она стеснялась поникшей груди, всё прижимала к себе то бельё, то покрывало; слова липли ко внутренней стенке живота; делились друг другом в тишине, навёрстывая каждый что-то своё, куда тело не пускало. Час, другой, третий, виски, пот, опять и опять, руки, приоткрытые веки; она поняла, что желанна, и отдалась стремительному потоку. Остановить поток было невозможно, подняться, выйти из него — тоже. Закрыла глаза, откинулась на спину и понеслась. Чужой мир расширил границы, последний толчок пролился в неё и движение остановилось, поглощённое спокойной толщей бескрайней воды. Она поздравила себя с ребёнком. Вот, бежит сильными смуглыми ножками по песчаному пляжу. И всё вневременное: небо, море, широко открытые глаза ребёнка, они сами…

Он вышел в душ, вернулся с платьем на руках и сказал, что пора одеваться. Его ждёт работа, пусть приведёт себя в порядок. Принимает ли она таблетки? Нет? Почему не сказала? Если что, — больше она его не увидит. И не надо говорить глупостей: «Весна! Всё цветёт! Жизнь торжествует!» Он не готов к ответственности. Любовь? Да, может и любовь. Но кто знает, что будет?

Около часу ночи она стояла у окошка круглосуточной аптеки и стеснялась объяснить аптекарю, что ей нужно. Наконец выдавила: «От беременности». — «Когда случился акт?» — «Пару часов назад» — «Примите постинор как можно скорее. Гормональное, может рвать, возможна головная боль. Но от одного приёма большого вреда не будет. Все пьют, и ничего», — аптекарь взял деньги, подал две таблетки и захлопнул окошко.

 

А в Лаа цветут абрикосы

 

Герр Шульц вышел из комнаты, не сказав ни слова. С тех пор, как осознал, что стареет, стал экономить слова и время. Чувствовал, что постигает смысл жизни, и смысл этот был нечто иное, чем написанная им двухсотлетняя история родного городка.

Он шёл к кирпичной пристройке в углу сада, к домашним туфлям липла апрельская грязь, было холодно, слегка моросило, и он старался вспомнить, что написал в своей книге об этой войне, ступившей на его землю перед самым своим концом в такой же апрельский день семьдесят лет назад. Так же мгновенно зацвёл и осыпался абрикос, всё было на своих местах: ратуша, городская площадь, собор, ряд низких домов, но пришли они, освободители, и город напрягся, ушёл в себя. Много позже герр Шульц описывал бои и маршруты, чертил карты, отмечал точками места бомбардировок, но сейчас ему вспомнилось другое: как к ним в дом вошёл советский офицер и спросил, где его родители. Бабушка ответила, что отец убит под Смоленском, а мать умерла от сердечной болезни. Посреди комнаты стоял он сам, маленький Шульц, кареглазый пятилетний мальчик. Офицер потрепал его по голове и сказал бабушке: «Я усыновлю его», но та не дала, накрыв маленькую голову внука руками.

Он открыл дверь пристройки и стал искать. Лет пять эти самодельные деревянные качели не вынимали из-под груды хозяйственного хлама. Единственная внучка, для которой он — уже дедушкой — смастерил их, давно выросла, живёт в Вене.

Поднялся по стремянке к перекладине, укрепил на крюках кольца. Под ногами, налипнув на груды грязи, рассыпалось тонкое цветение абрикоса. «Иди сюда», — подозвал русского мальчика, взял за руку. Нечаянные гости — мальчик и его мама — стояли в дверях дома у выхода в сад. Ребёнок подал руку, но, увидев качели, вырвался и побежал к ним.

Герр Шульц подсадил ребёнка и сильно раскачал его. Тот взлетел к верхушке абрикоса, громко рассмеялся. «Ещё, дедушка, ещё!» — кричал мальчик. Старик, налегке, почти замёрз, но не смел отойти, и свободной рукой сморкался в носовой платок.

Мама и ребёнок искали могилу дедушки, погибшего у австрийской границы в апреле сорок пятого года. Герр Шульц рассказал, как немецкие войска взяли в кольцо направлявшиеся в сторону Вены советские танки и уничтожили около полутысячи солдат. Местные жители сложили их в общую могилу, а спустя полгода, в том же сорок пятом, по распоряжению советского командования останки перезахоронили на специально отведённом кладбище при выезде из города. На карте оно так и обозначено: Russenfriedhof 2.

Скромные ряды бетонных конусов с пятиконечными звёздами и фамилиями без имён. Пять фамилий — двадцать неизвестных, семь фамилий — пятнадцать неизвестных…

А через дорогу, в ухоженном квадрате городского кладбища, глядят с выцветших фотографий на железные красные звёзды молодые австрийские парни в форме СС.

 

Судьба островитянина (Итальянские рассказы)

 

«Когда убаюканные ветром солнце, небо, море Искьи убаюкивают и меня, перестаю думать и становлюсь единым с этим островом. Искитанцы щедро, гостеприимно поят меня своим вином, и сердце моё вновь полно оптимизма и надежды».

Из письма одного островитянина

Если кто-нибудь когда-нибудь возьмётся составлять антологию душевных заболеваний, провоцируемых островным образом жизни, и возьмётся за дело со всей серьёзностью и с учётом местного характера и темперамента, несомненно, главным и практически неизлечимым недугом будет обречённость.

Ребёнок нечувствителен к обречённости, хотя самим фактом рождения на острове он уже обречён, инфицирован; развитие и проявление болезни — вопрос времени. Всё так или иначе этому способствует: насыщенный живыми запахами морской воздух, сорванный маленькой ручкой свежий лимон, изученный до слепоты путь из дома в сад, школу и обратно, чётко осознаваемая защищённость от внешнего мира в мире маленьком, домашнем, семейном, островном… Вот он несётся с пакетом свежей рыбы от zio Antonio 3, здороваясь ежеминутно по пути домой; радостно бросается в морские волны, которые для него — такая же обыденность, как круглогодичное солнце, ракушки в песке, немеркнущая зелень пиний, свежий, только из печи, хлеб, и в его маленькой головке складывается в тысячеликую мозаику яркая, объёмная, насыщенная вкусами и запахами картина мира, его мира, вне которого он уже не сможет существовать…

Когда ему исполняется шестнадцать, он сбегает с острова, несётся с лёгкой сумкой наперевес к последнему парому в Неаполь, радостно бросается в волны бурлящей континёнтальной жизни; волны подымают его до непознанных ранее вершин, таких же обыденных для других, как метро, опера или снег… И в его созревающем мозгу яркая, объёмная картина мира, сложившаяся в детстве, блекнет, не вмещает в себя новое, чужое, необъяснимое, и — вперемежку с болью и радостью — перекраивается заново… Он успевает полюбить, разлюбить, быть брошенным и возвеличенным, жениться и развестись, научиться слушать тело и музыку. К сорока он почти свободен, неудерживаемый и несдержанный, поклонник Рима и Венеции.

Тут в нём что-то ломается, резко, неожиданно; он начинает скучать, искать что-то, будто нет ему места на земле; он много путешествует, но всё чаще — особенно в дороге — осязаемо вспоминает твёрдую рогожку гранатовых яблок, созревающих у его дома к концу октября… Ночами снится ему, как он срывает гранат с дерева и разламывает пополам, из сладкого многогнёздного нутра брызжет, сочится на землю рубиновая вода… Он пьёт её, звучно высасывает терпкую жидкость и, напившись, спешит в дом к подоспевшему обеду… Он скучает по морю, солнцу и хлебу, и то же самое вне детского мира его не несёт в себе радости.

 

В одно утро он вскидывает на плечо лёгкую сумку и садится на паром из Неаполя. О приезде не сообщает: знает — на острове его ждут.

Перед последним поворотом к дому его пробирает дрожь долгожданного свидания, он спешит по узким полуарабским улочкам, заглядывает в окна, его окликают, ему рады, онемевшими руками он касается стен, деревьев, камней, перед глазами оживают картины детства, он вбегает во двор, и — слава Богу, что мать ещё жива!

С нажитой сноровкой и элегантностью перекраивает обанкротившуюся отцовскую лавку и день за днём восстанавливает утраченное равновесие, отвешивая кому полкило salsiccia di finocchio, кому risotto al limone, капая на пробу янтарные бусинки мёда или наливая в пятидесятиграммовые стаканчики тёмную горькоту rucolino 4. Будто не было двадцати лет упорного порхания в балете, где он по крутой карьерной лесенке почти добрался до высот солиста.

Впрочем, истерзанное балетом тело щедро вознаграждает обречённую островную душу: каждое лето он выходит из разноликого потока туристов с немалым уловом, несколько раз даже серьёзно влюбляется, но рано или поздно девушка уплывает к синей кромке Неаполя, а он подолгу хандрит после каждого неминуемого разрыва и ещё больше, ещё ожесточённее врастает корнями в горячую островную почву.

Как и полагается островитянам, стареет он медленно и незаметно; его часто навещают дети из расстроившихся браков; он им рад, но их не понимает: куда они спешат и почему не бывают у моря, зачем постоянно подключены к интернету и не расстаются с мобильными телефонами. Его можно было бы назвать одиноким, но у него много друзей, а итальянцы не едят в одиночестве. Со временем он всё больше ценит вино, хорошую еду и покой, и из жизни уходит спокойно, в тихое сентябрьское утро, в час, когда гора-вулкан ещё покрыта туманом.

Вечный покой он обретает на маленьком живописном кладбище, на утёсе в сотне метров над морем. Над могилой вместо креста — раскрытая книга с неуместно-весёлой курортной фотографией и простая, исчерпывающая надпись: «Не плачьте обо мне: я любил и был счастлив».

 

Письмо длиною в жизнь (Итальянские рассказы)

 

Пляжный сезон завершался, и лежаки приходилось мыть щёткой с мылом, отдраивать въевшуюся в ткань морскую соль. Вымытые складывал на просушку и — в deposito 5, до следующего сезона. За лето рубашка на нём выцвела; от жары похудел и почернел до безжалостного рабочего загара.

Стоял чудный день начала осени. Редкие, неужалённые занятостью туристы валялись на остывающем песке, подставив солнцу бледные лица. У кромки воды гнездились нагруженные нитями полудрагоценных камней пакистанцы; вьётнамки-массажистки, все как одна в дешёвых плетёных шляпках, коротали за разговорами незанятое работой время. И только этот сгорбленный, словно вяленый человек, молчаливо стаскивающий лежаки под навес, нарушал картину всеобщей праздности.

Хозяин звал его Антонио, переиначив на свой лад более трудное Анатолий. Новое имя тот принял безропотно: в списке жизненных потерь эта была не самой страшной, да и непривычное с детства, чужое Антонио отдаляло от себя теперешнего, — полураба, вот уже десять лет не видевшего семьи.

Свои пляжные обязанности Антонио выполнял послушно, по-армейски. День в день, независимо от настроения его главного работодателя — моря — прочёсывал граблями песок, расставлял лежаки, раскрывал и закрывал зонты, собирал с отдыхающих мелкую дань за метр песочного пространства и помогал патрону по хозяйству. Его кормили, одевали с чужого плеча, поселили в вагонетке за пляжной полосой и — роскошь, которой всё ждал и не мог дождаться — обещали «сделать документы» на его настоящее имя.

Разговорились. Слова родной, ненужной здесь речи не слушались, крошились в слоги. Не выдержав напряжения, метнулся в вагонетку, принёс копеечный альбом с фотографиями. С давних и недавних снимков светились молодостью и счастьем лица двух девушек почти одинакового возраста. Там, на глянцевых склонах Карпат, на неразличимом заднем плане старых львовских городских особняков, на крыльце построенного им дома, в карих глазах взятой крупным планом младшей, — там была вся его жизнь, прошлая и настоящая. В той, прошлой, сопровождал прицепной почтовый вагон, подсаживая случайных пассажиров и свято веря в бесконечность насмерть впаянной в быт и сознание советской жизни. Когда советская жизнь закончилась, почтовую рассылку перевели на дороги, и его за ненадобностью сократили. В Италию, как и многие, ехал на год, пережить зиму. Зима растянулась на десять лет.

Досмотрели фотографии. Сказочное окошко захлопнулось, и мой собеседник вернулся в безучастного Антонио, отправился драить лежаки. «Закладывает», — пожаловалась на него хозяйка. «Вот и сегодня выпил. Забывчивый стал. Чего ему не хватает? Живёт бесплатно, кормим-поим-одеваем, деньги тратит только на сигареты. Почти целиком домой и высылает. И всё строчит, строчит письма им, передаёт автобусом. Бог его знает, доходят ли они вообще», — заключила и отправилась за полуденной дозой эспрессо.

__________________

1  Национальное прозвище новозеландцев, часто используемое самоназвание жителей Новой Зеландии. Происходит от названия птицы киви, обитающей только в этой стране.
2  Русское кладбище (нем.).
3  Дядя Антонио (ит.).
4  Колбаска с фенхелем, лимонное ризотто, ликёр из руколы (ит.).
5  Склад (ит.).

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen