литературный журнал

Максим Биллер

Любовь по-израильски

Рассказ.

Рассказ опубликован в журнале «Берлин.Берега» №2/2017 (5)

Перевод: Алексей Рашба

Всё, что может иметь пишущий, я уже имел. В том числе, незнакомых людей в метро, которые обращались ко мне без всякого стеснения: «Вы Марк Таковский?», и, если я отвечал утвердительно и не хотел получить после этого зонтиком в глаз или лекцию о хороших манерах, то должен был быстро выходить. У меня были ток-шоу, являться на которые стоило бы с огнемётом или в пуленепробиваемом жилете, а не в моём удручающе дорогом бельгийском костюме. Я получал с десяток пассивно-агрессивных читательских писем на каждую мою колонку, сотню убийственнокритических отзывов на роман и тысячу кликов ежедневно на странице праворадикального интернет-сайта, где я вмонтирован с помощью фотошопа в чёрно-белую фотографию времён Мировой войны под номером два, с мешком на голове и звездой Давида на груди. Да, кое-что я действительно мог вынести, но только не Лизи Рамонович.

Лизи встретила меня в «Бонфини» на Мюнцштрассе. Она — меня, именно так. Она стояла около моего столика, в телевизоре Гана играла против Бразилии, и Лизи дожидалась своей пиццы с сардинами, маисом и овечьим сыром. Когда её телефон запел Material Girl Мадонны, Лизи сначала коротко взглянула на меня, как смотрят на пирожное, которое собираются употребить до последней крошки, и только после этого взяла трубку. Я ответил ей взглядом, она сказала на иврите: «Кен, мотек, ани бе Берлин 1» в голубой детский мобильник и села для телефонного разговора за мой столик. Она улыбалась тяжело и сладко. Пусть потом все говорили, что она неотразимо красива, но я смотрел тогда на маленький атавистический пучок волос на её левом виске. Я находил эту родинку крайне тревожной, так как всегда нахожу редкие вещи лишь тревожными и никогда не считаю их интересными. Но то, что однажды ночью я буду стоять перед ней на коленях с огромным золингеновским ножом, от неё же и полученным в подарок, в тот момент ещё не могло прийти мне в голову. Столь прозорливым не был даже я, при всей моей параноидальности по отношению к женщинам.

«Ты еврей?» — спросила меня Лизи на английском, после того как положила трубку. Через неделю она уже жила в моей замечательной, душной и полностью заставленной датской мебелью от Ebay квартирке на Тевтобургской площади, а мне, чтобы писать, нужно было отправляться в кафе.

Лизи (чёрные волосы с проблесками седины, очень специфическое восточное лицо, почти отсутствующие груди) уехала из дома, потому что дома, по её словам, молодые люди были мясными тефтельками, которых пожирала война. Она уехала, потому что владелец галереи — марокканец, который должен был продавать её вещи, так ничего и не продал, зато раз в неделю звонил ей в дверь ночью и пел в переговорное устройство. Что-то ещё было не так с её чокнутыми тель-авивскими родителями, а может быть и с ней самой: она не хотела, чтобы ею командовали, она сама хотела командовать — вечная израильская проблема.

Лизи приехала в страну германских пчёл-убийц, так как, по её словам, отсюда было ближе до Нью-Йорка. Возможно, она не лгала. Теперь она была здесь, покрикивала на меня, мурлыкала или отдавала распоряжения о том, что я должен ей приготовить на ужин. Когда она не сидела в моей чудесной квартирке за своим чудесным лэптопом и не монтировала свои чудесные видеоклипы, то отправлялась в западную часть города в университет искусств, где как приглашённый профессор была в шесть миллионов раз любезнее со своими банальными студентами, чем со мной, своим незаурядным сожителем. Конечно, со мной она тоже бывала мила, но только тогда, когда моя голова находилась между её ног, короткое время до этого и короткое после. Что сказать? Поначалу мне было очень хорошо там внизу, но вскоре я стал самому себе представляться этакой маленькой пугливой машинкой с тефлоновым язычком.

«Я хочу троих детей, — удовлетворённо сказала Лизи после. — Парни будут такие же горячие и быстрые, как ты». — «Да, Cookie. Ясно, Cookie», — прохрипел я. Как минимум один её семитский волосок — в моей глотке. Я думал, такого быть не может, определённо, я насмотрелся сериалов с Лари Дэвидом. Я откашлялся, и к першению в горле добавилась лёгкая тошнота. «Но кто, — сказал я, — кто будет заботиться о трёх маленьких гангстерах, пока ты сидишь за своим лэптопом, а я — в своём кафе?» — «Что вы мужчины думаете, а?! — в её глазах появился такой же зелёный оттенок, как в компьютерной игре „Амазонка“ непосредственно перед ударом. — Мы должны быть ничем, а вы всем? Я не собираюсь становиться нянькой ни им, ни тебе!» — «Послушай…» — «Это ты меня слушай! Галерист-марокканец исполнял для меня порношансон, играя попутно со своей мандолиной. Декан в Бецалеле сначала хотел из-за меня пнуть свою супругу под зад коленом, а когда я ему не дала, пнул под зад меня. Ты думаешь, я добровольно ушла из лучшей в Израиле академии искусств?» — «Грязный приставучий фаллократический боров!» — «Осторожно! — глаза стали тёмно-зелёными и разбрасывали маленькие огненнокрасные искры. — Я слышу эту дешевую галутную 2 иронию, как бы плох ни был твой английский!»

О том, чтобы избавиться от Лизи Рамонович, я подумал впервые, когда встречал её после курсов  Фельденкрайза 3 на Иммануэлькирхештрассе. Лизи была ещё чуть не в себе после упражнения «женщина-змея», которое всегда там выполняла; она была бледна, печальна и цеплялась за меня исключительно от слабости. Мы стояли молча у светофора на Пренцлауер аллее в вечернем берлинском зимнем киселе; было темно, как у Ариэля Шарона в его больничной палате с аварийным освещением, и Лизи атаковала меня из последних сил: «Что ты там всё время пишешь, когда сидишь в кафе? Cвой дерьмовый роман, конечно, о другой, не обо мне?!» Я покачал головой. «Ах, он о нас? Этого я тебе не позволяла, предательское ты чмо! Эксплуатируй свой собственный опыт смазливого принца». В этот момент разъярённая Лизи поскользнулась на обледенелом бордюре. Мне достаточно было слегка подтолкнуть её, и с ней было бы навсегда покончено. Никто бы ничего не заметил, зимой в Берлине каждый так и так занят только собой. Бум-с, и огромный вонючий грузовик «Напитки Хофмана», примчавшийся из Панкова, уже делает из Лизи  шакшуку 4. Я дёрнулся, расчётливо толкнув плечом плечо Лизи, и, пока она опрокидывалась вперёд, ощущал такой гулкий прилив счастья в голове, какой бывает, когда находишь окончание для рассказа. Но тут я увидел, что она повернула ко мне свою кудрявую, чёрную с проблесками седины головку, мило и растерянно улыбаясь. За мгновение до конца я выхватил её назад. Взволнованный своим вдвойне героическим поступком, я позабыл, на какие военные хитрости способен этот хитроумный солдатик. «Милая! — проговорил я необычно высоко и нараспев. — Ми-ла-я, ты чуть не попала под колёса!» Она поджала губы, задышала тяжело и прошипела: «Что такое? Ты хочешь меня прикончить? Это у тебя не выйдет. Никогда». Я был возмущён до глубины души. Я же спас её, или нет?!

На следующий раз я разработал настоящий план убийства. Ну, что значит «убийство» для такого невинного агнца как я? Даже если мне только лишь приснится ночью, будто я кого-то убил, я и то целый день хожу удручённый. На велосипеде Лизи, а это была уже весна, в предрассветных сумерках я ослабил несколько болтов. После этого я вернулся в постель, обнял своими измазанными чёрными руками её смугло-медовые бедра и, неожиданно, очень её полюбил. Через пару дней она позвонила мне с площади Розенталь. Она сказала, смеясь: «Представляешь, я съезжаю с горы в парке, как вдруг отлетает переднее колесо». Я забрал её на машине и повёз в университет. Она всего лишь надорвала свою новую джинсовую юбку A. P. C., и я был этим разочарован куда больше, чем предполагал. «Что, собственно, ты делал тем утром в подвале?» — спросила она, выходя на улице Гарденберга. «Каким утром? — переспросил я хрипло, изображая, что её интимный волосок всё ещё у меня в горле. — Ах да, утром, верно. Но не в подвале». — «Интересно, почему я была после этого вся чёрная?» Я пожал плечами с таким чувством, будто у меня самые узкие мужские плечи во всём Берлине.

Через два с половиной месяца, когда Лизи как раз заканчивала монтировать видео против милитаристов для PlayStation, а я по-прежнему сидел на третьей главе своего романа против Лизи, она решила не принимать больше противозачаточные таблетки, принимать которые она и без того постоянно забывала. «Но Cookie, — сказал я, — как ты собираешься всё успевать? PlayStation, Art Cologne, Майями, галерея „Ширн“, и ещё малыш?» Она дотронулась до своей родинки на левом виске, как будто это была её персональная мезуза 5  , и промурлыкала: Se lo ba’aia 6, не более того. «Что это значит?» — испуганно спросил я. «Это значит, — отвечала она, — что малыш не должен расти среди пчёл-убийц. Это значит, мне уже тридцать шесть. Это значит, я поговорила со своими родителями. Это значит, мы получим дом дедушки Гринберга на Бограшова 7, и моя мама присмотрит за маленьким, пока ты ходишь за продуктами». — «А как же моя колонка? Мой роман? Германия?» — «Ты ведь ненавидишь Германию, козлёночек, ты это сам всегда говорил. И ты ведь совсем уж не такой замечательный писатель, правда?» — «Откуда же тебе знать? Ты ведь не понимаешь по-немецки». — «Я погуглила тебя с онлайн-переводчиком». — «А что если это будет мальчик — мясная тефтелька, которую проглотит война?» — «Это будет девочка, и её будут звать Батшева в честь бабушки Гринберг, как ты думаешь?»

И вот решающая сцена. Я всё точно продумал: как обычно, выхожу на позицию погружения между её ног; большой золингеновский нож заранее кладу под кровать со своей стороны; пока она ещё размягчена и обезоружена после своего гигантского суфражистского «О!», вгоняю в неё нож, как бильярдный шар в лузу, и после этого всё становится, как было до матча Гана–Бразилия. Однако я дошёл только до того пункта моего плана, когда она лежит одуревшая и расслабленная от счастья. Я отвалился от неё, хрипя и задыхаясь, пошарил под кроватью и, после короткого малодушного промедления, повернулся к влюблённой бестии рядом с собой с твёрдым намереньем её убить. Лизи, маленькая, медово-смуглая красавица Лизи приподнялась, белые полосы на её нулевой груди и на её волшебных иракских бедрах ослепили меня… в напряжённой руке она сжимала нож, ещё больший, чем мой. Он был из того же золингеновского набора, которым она снабдила меня в самом начале, для того чтобы я ещё быстрее строгал её израильский салат, нарезал для неё курицу и готовил жаркое.

«Что? — сказал я. — И ты тоже?!» — «Как видишь», — сказала она. «Но я же тебе ничего такого не сделал?» — «Это ты ничего мне не сделал? Ты действительно так думаешь, да?» Так как я ничего такого делать не хотел, то задумался коротко, но серьёзно и самокритично о себе самом; однако ничего, за что я заслуживал бы смерти, мне в голову не пришло. «Каждые два часа, — сказала она, — у тебя новая депрессия, а в промежутке ты впадаешь в такую же эйфорию, как пчёлы-убийцы, когда они выигрывают по пенальти против Аргентины. Ты не умеешь готовить. Каждое утро ты стоишь перед зеркалом, как самовлюблённый педик, и выбриваешь себе мандолину. Ты постоянно говоришь только о третьей главе своего дерьмового романа, а когда ты о ней не говоришь, ты о ней думаешь и уделяешь мне столько же внимания, сколько проплывающий мимо корабль — машущему Робинзону. Из-за твоей убийственной колонки у тебя врагов полсвета, даже мои друзья c Шенкина 8 о тебе слышали и спрашивают, не надо ли переправить в Германию подразделение из Голан для твоей защиты. У тебя нет волос на голове, потому что все они сползли тебе на спину. И ты хочешь меня всё время только лизать. Часами ты лижешь и кусаешь меня, главное, не войти просто и не сделать ребёнка». — «Но, Cookie, я думал, ты без ума от этого?» — «Да, я тоже так думала, но после года с Марком Таковским у меня клитор стал как из тефлона». — «Окей, — сказал я, — сейчас я очень медленно кладу нож». — «Я тоже?» — «Делай как знаешь», — сказал я голосом на целую октаву ниже и мужественнее, чем обычно. Я положил нож обратно под кровать и ждал, а Лизи улыбалась тяжело, печально и сладко. Тоже неплохо. Теперь своими огромными чёрными глазами на заострённом личике она напоминала мне тель-авивскую уличную кошку, которая так долго играет на жалость, пока её не пустят в дом. Затем она уронила нож под кровать со своей стороны, и я сказал: «Так, сейчас ты отправляешься на позицию для погружения!» Через некоторое время у меня впервые в жизни случилось моё суфражистское «О!», а ещё через девять месяцев на свет появилась Сара Ли.

Нет, всё, что касается Сары Ли, конечно, вымысел. Мы с Лизи разбежались через пару недель, просто так, без долгих разговоров, так как случившееся в ночь длинных золингеновских ножей было для нас обоих слишком. Всё прошло просто супер: Лизи отправилась в Нью-Йорк по поводу своих PS-видео и не вернулась назад. Когда мы расставались в аэропорту Тегель, оказавшись посреди группы бледных переутомлённых хасидов, поцеловались на прощанье так отстранённо и с таким облегчением, как дальние родственники, которые знают, что не увидятся ещё долгие годы. После этого я на такси быстро вернулся домой, сел за письменный стол в кабинете и целую вечность пялился в окно. Снаружи серое вялое берлинское небо — оно опять принадлежит мне одному. И больше никогда не работать в кафе! Сколько же времени я здесь не сидел? И сколько я здесь ещё просижу, хозяин своего времени, своего счастья, всей обалденной, уплотнённой, невротической атмосферы моего рабочего кабинета! Я коротко помолился молитвой собственного сочинения, в стиле: «Господи, одному много лучше, чем в гробу!», и, если бы у меня была родинка на виске, я бы за неё подержался. К счастью, хаотичная Лизи забрала все свои вещи; более недвусмысленными при отступлении были разве что парни из бригады Ост, когда они взрывали за собой мосты. Она так хорошо убралась, как ни разу за всю нашу продолжавшуюся целый год гражданскую войну, даже её резинки для волос, синие и красные, и пластмассовые коробки от DVD, которые раньше валялись повсюду, теперь исчезли. Я погладил руками, полуэротически и, может быть, чуть театрально, стеклянную гладко отполированную поверхность чистого джордж-нельсоновского письменного стола. Столешница была холодна, как одинокая заплывшая сюда льдина, и мне вдруг стало ужасно нехорошо. Я вскочил, ворвался в спальню и заглянул под кровать. С стороны Лизи ножа не было, мой всё ещё лежал здесь, но, к сожалению, был мне совсем уже не нужен. Я захрипел, закашлялся и сплюнул на пол. Мне сразу стало лучше. На паркете неподвижно и беззащитно лежал последний жёсткий, седой, волос тиранки.

 

__________________

1  Да, сладкий, я в Берлине (иврит)
2  Галут: страна/территория принудительного изгнания евреев (то есть любая страна мира за исключением Израиля).
3  Двигательная практика, развивающая человека через осознание себя во время работы над движениями собственного тела. Названа по имени разработчика — Моше Фельденкрайза.
4  Ближневосточное блюдо из яиц, помидоров и острых приправ.
5  Прикрепляемая к дверным косякам в жилых помещениях полоска пергамента, на котором особым шрифтом написаны два фрагмента из Торы. Согласно обычаю, проходящие мимо мезузы прикладывают к ней руку, которую затем целуют.
6 Это не проблема (иврит).
7  Улица в Тель-Авиве.
8  Улица в Тель-Авиве; считается, что здесь живёт настоящая городская богема.

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen