литературный журнал

Анна Разумная

«Разведчик встреч сознания и речи»

Рецензия на книгу Сергея Соловьёва «Её имена»

Рецензия опубликована в журнале «Берлин.Берега» №2/2017 (5)

Сергей Соловьёв. Её имена. Стихи. Новое литературное обозрение, 2016. ISBN: 978-5-4448-0576-3

Наука умеет много гитик: в момент оплодотворения пол человеческого зародыша — будь то будущая девочка или будущий мальчик — женский; и только позднее особь, которой суждено стать мальчиком, дифференцируется в своём развитии, приобретая мужские половые признаки, «первичные», как их принято неверно называть. Генетической памяти о том дичке женственного, на который самой природой прививается маскулинность, сопутствует и некоторая психическая память об этих корнях, на подавление и забвение которой направляются последующие внушительные усилия цивилизации, вплоть до мифа об Адамовом ребре. Но, помимо пары женщина/мужчина, человеческое самосознание включает множество других организующих противопоставлений: то/это, ты/я, зверь/человек, тело/душа, мир/язык, слово/значение, грех/святость, жизнь/искусство, низкое/высокое, чёрное/белое. Опыт нового сборника стихов Сергея Соловьёва «Её имена» — это опыт нисхождения поэтического воображения к парадоксальным корням этих двоящихся связок. Как свидетельствует заглавие книги, догадка о глубинной женственности психики здесь выступает прообразом других философских открытий. Та внутренняя она, чьи «имена» так же многочисленны, как её отражения в зеркалах встреч и жизненных происшествий — это тайна, которую мы разгадываем, разглядываем через оптику собственной жизни, усиленную прозрением поэта.

Она легла в тебе и глядит со дна,
и как небо разводит тебя руками,
ты не видим ей, и не то чтоб она видна,
смуглой водою соткана, твёрже камня.

«Она легла», потому что покоится в глубине, зыбко и незыблемо, как лесное озеро Заболоцкого, озарённая тем же целомудренным эросом, который стал знаком нам по строкам,

Пробрался к тебе я и замер у входа,
Раздвинув руками сухие кусты.

Что ж, и ты

Лежи-лежи,
мальчик,
глиняный крестик,
образующий ять
с Богом,
это женщина схватывается в тебе,
а не межрёберная невралгия.

А в другом развороте:

Уходящее, со спины — отец, обернется — мать.
Но едва против света уже разглядишь отсюда.

«Против света» — это ощущение близости того зазора, в котором расщепляются привычные, обиходные противоположности, того защема, проёма, просвета, промежутка, промежности, где свет встаёт как кромешная тьма:

Войди в меня, как облако в облако,
обволакивая, оплакивая сквозь солнце,
возьми, как цветок чудище,
любящие не спасутся.

Прекрасна здесь совершенная взаимность между цветком и чудищем; совпадение их звучаний в именительном и винительном даёт двойное прочтение, хиазм: «как цветок чудище» — кто здесь берёт кого? Парность здесь подготавливает почву для мгновенной головокружительной инверсии:

То что меж нами, — не имет имени.
Камни теплеют, поют пустоты.
Думаешь, губы? Возьми, возьми меня!
Светел бог, потому и в глазах темно так.

Здесь зазором являются даже не пустоты, а то, что находится между материальностью камней и пустотами, между материей и пространством: некоторый третий элемент, медиум, связующий соотношения всего, что парно, как губы, как глаза, как бог в зрачке или текст на странице. Так пробелы между слов в тексте разделяют их и одновременно собирают в осмысленную последовательность.

Вот кажется,
ты подходишь к каким-то пределам
близости
между жизнью и речью,
и в просвете
вдруг начинает мерещиться
выход…

В языке подобные пределы бывают порой отмечены каламбурами, игрой слов; это особенно заметно при сравнении языков, когда одно и то же скрещивание значений расцветает как анемон-омоним. К примеру, английские омонимы lie (лежать) и lie (лгать) не покажутся такой уж случайностью, если обратить внимание на этимологическую близость обоих русских эквивалентов, принадлежащих к последовательности, включающей в себя слова «лажа», «ложь», «подлог»… И если ложь пролегает между предпосылкой и выводом, разделяет их, не объединяя при этом, то её смысловой противоположностью в языке служит не что иное, как счастье, единение частей, то, что соединяет, не разделяя одновременно. Английское существительное happiness, однокорённое глаголу happen (случиться) и глагольному существительному happening (случай), является производным староанглийского hap (удача). Приставка «с-» в «случае» действует так же, как в однокорённой «случке», противоположности «разлуки». Счастье — как и happiness — это слияние чего-то с чем-то. Подобные совпадения между даже не родственными друг другу языками (находки «междуречья», пользуясь языком Соловьёва) указывают на некоторый кристаллизованный в языке опыт, который может быть оживлён художественным словом. Но, как заметил ещё Экклезиаст, нет ничего нового в литературе, все её новшества рождаются путём синтеза, а основная её задача — это штопка разрывов в сознании человека, цивилизации. Видимо, отсюда и изобилующие в этой книге нити:

И нити
тянутся за ним. Не те, что мните вы…

Прелесть этих строчек — в увязывании того, что здесь улавливается с тем, как оно передаётся: в непрерывной, как нить, последовательности слогов «ни-ти-тя-нут», в рифме «мните вы», вытягивающей нить ещё дальше, к Тютчеву: «Не то, что мните вы, природа». Отнюдь,

Но за спинами тянутся эти нити,
кость разматывая, понимаешь, кость —
на нити, когда нет уж ни тех, ни других.

Или в прозе:

На краю мир разбелнн. Почти белый песок и река, и небо. И чувства, и память — всё покинуло цвет. Почти. Будто в облаке мы — распускающемся на нити. Как же мы здесь оказались, помнишь?

Счастье — там, где я соприкасаюсь с тем, что не я; и искать его надо в точке сближения, единения, соприкосновения. Осязание, в отличие от ощущений зрения, слуха, вкуса, всегда обоюдно: если я прикасаюсь к тебе, то неизбежно и ты прикасаешься ко мне. Когда речь идёт о живом с живым, нет прикосновения без соприкосновения, на границе которого и родилось чудесное русское местоимение «ты» с начальным звуком глухого соприкосновения языка с нёбом (и снова двойное прочтение просится в текст, как стежок белошвейки: язык или Язык? нёбо или Небо?).

А по утрам я пальцы твои пересчитывал, да?
С таким трогательным самозабвеньем — со смеху помереть.
А что? — мало ли как могло обернуться за ночь!
Тучка на груди утеса —
тоже поди не та, что была с вечера.
А потом я индийским деревцем стоял над тобой
на одной ноге, радостно, и ладони над головой сведены:
ом, ом!
А ты пряталась под одеяло,
потому что ну нельзя же на счастье смотреть вот так,
распахнутыми.
А потом ты, как птица, слегка на земле неумелая,
в бумазейной ночнушке тумана
выходила и на пол садилась под батареей,
обхвативши руками колени,
и я наряжал тебя в платьица речи,
и ты, белошвейка чудес и сестра неземных словарей,
озарялась тем внутренним светом,
которого здесь днём с огнём.

В языке опыт соприкосновения реализуется в первую очередь посредством метафоры. Само соотношение слова с референтом — это уже пример того разрыва, той пропасти, в которой существует язык (если видеть язык не как коллекцию слов и конструкций, а как систему соотношений). Ну а метафора? Здесь надо бы замедлить ход, так как под метафорой мы часто по небрежности подразумеваем тот красочный образ, который вводится в соотношение с предметом сравнения: my Luve’s like a red, red rose 1. Здесь метафорой является отнюдь не роза, а соотношение розы с возлюбленной (и с чувством любви, как позволяет нам прочесть эту фразу её привлекательная двойственность), и отметить хочется нечто очевидное, но прочно заглушённое школьным определением этой фигуры речи: плоть и кровь метафоры не в подобии того, что сравнивается, а совсем наоборот, в непохожести возлюбленной на розу — в противном случае не было бы никакой метафоры:

Как прекрасны были б вы
С розой вместо головы!

В связи с этим разрывом и тем таинственным напряжением, которое запускает метафору над ним, мне вспоминается один случай. Лет десять тому назад, а может и больше, я оказалась на одном бостонском книжном вечере. Там случилось мне познакомиться с престарелым отставным прокурором, когда-то попавшим в колею специализации, как и все его коллеги. В его случае это был разряд преступлений, связанных с сексуальным насилием. Мы заговорили о технике допроса, и он рассказал мне о своей подготовке к допросу жертвы изнасилования перед присяжными. Во время предварительных бесед с пострадавшими (в случае, который особо описал мой собеседник — этот случай стал переломным в его собственной жизни — жертвой был юноша), мой новый знакомый тщательно запоминал те мельчайшие, даже тривиальные, как пуговица, подробности их рассказа, при вскрытии которых на глазах рассказчика появлялись слёзы. Допрашивая пострадавшего перед присяжными, он вновь вызывал в его памяти те же образы, вызывая тем самым те же эмоции, ту же боль и те же слёзы. В рассказе моего собеседника была некоторая тайна: ею осталась причина, по которой та или иная подробность воспоминания была заряжена пронзительным чувством, становясь болевой точкой, эмоциональной сердцевиной памяти о происшествии, и вот эту сердцевину обвинитель и стремился оживить методом вынужденной жестокости, чтобы передать самую суть события присяжным.

Вспоминается мне этот разговор по той простой причине, что образность стихов в «Её именах» наполнена той самой сконцентрированной силой, способной вызвать в сознании — нет, здесь надо сказать смелее: в душе — обширнейший диапазон тонких, неповторимых, единственных каждое в отдельности переживаний, открытых поэтом, как открывает путешественник новые острова и горизонты. Соловьёв — по темпераменту первопроходец и искатель приключений — сделал из современной поэзии то, чем она была в древности: крылатую весть об отдалённых и манящих островах в океане человеческих возможностей чувствования, островах душевного опыта, в которых читателю открывается родной край собственного бытия, та родина, где новизна вдруг загорается узнаванием, навсегда преображая спектр знакомых читателю переживаний, меняя самое мироощущение. И здесь игра соловьёвской образности имеет первостепенное значение. «Колыхались вороны, как армейские трусы» удивляет, как и ангелы «как кошки на пожаре» или «местность лежит, как запавшая клавиша». А вот то, что не удивляет, а раскрывается завораживающим узнаванием:

Закат горел любовниками Климта.
В ногах у них змея текла, светилась.
Мы плыли, как венки, кружа по лимбу.

В слова можно входить «как в лес», а мать-природа —

как словарь для перевода
с полумертвых языков, вяжет свой чулок из слов,
и с травой во рту, как зверь, нас по кругу водит дверь.

Метафора приравнивает то, что нетождественно. Она полагается на эту нетождественность, на напряжение между тем и этим; метафора, пользуясь метафорой, — это звучащая струна, но её нельзя перетягивать, её искусство — это искусство чувствования предела, силовой игры в художественном пространстве. Стихотворение, оживлённое этим чувствованием, — это заклинание.

В котлах алхимии кипела жизнь твоя,
и ты не понимал, что происходит, голос
чей, зачем кольцо, мешок, петух, змея,
и звуков, чувств и дум горящий хворост,
и что за тени над тобой в дыму, и смех,
и шёпот вдруг (ты здесь?), и тёмные вязанки
дорог, и близость женщин — этих, а не тех,
с которыми, казалось, весь в одно касанье.

Объектом этой магии слов является некоторое состояние, некоторое мироощущение (которое позднее можно приручить и обозначить, как, например, вермеер, простой ярлычок, который Соловьёв вводит в языковой обиход, пишет со строчной буквы). Вот мечётся, прошивая религиозно-философское пространство, божия коровка —

улети, улети,
там твои детки, меж исподним крылом
и верхним — два вакуума. Триедин
мир твоего полёта; оверлок
воздуха; две детки, две алмазные сутры
обмётывают его: форма есть пустота,
пустота есть форма, и полёт твой —
сурдо-перевод меж ними.

А вот совсем иное пространство:

Смотрю в лицо своё — как жгут листву,
и взгляд висит как дым, и тает кисея.

И снова на «ты»:

Знаешь, кажется, я понимаю,
почему этот божий так тоненько рвётся
и темнящая жизнь так кромешно по-женски светла,
и, подобная волчьему вою,
речь на вдохе так редко даётся,
она ищет родства, но мутится и голос и строй
меж двумя безответными… Даже не люди
в ней томятся, а что-то вообще не
от мира — в защеме меж мной и тобой.

Сэр Кристофер Рикс, английский критик, заметил, что нет подлинно эротического искусства, застрахованного от обвинений в порнографии, равно как и не может быть религиозного искусства, иммунного от подобных обвинений в кощунстве. Искусство Сергея Соловьёва, в таком случае — двойная редкость: оно принадлежит к обеим категориям, подлинного эроса и подлинного духовного первооткрывательства, неизбежно приглашая к себе риск двойных обвинений.

Я помню женщину… Она была. У слова должна быть женщина, как боженька.

Этот деревенский боженька прилетел сюда, кажется, прямо из Заболоцкого, из того видения великости в милом изяществе малого:

Жук разных корешков себе нарыл
И в кучку складывает,
Потом трубит в свой маленький рожок
И вновь скрывается, как маленький божок.

Уменьшительные и ласкательные формы применяются без извинений:

Здесь красота живёт вниз головой и цедит землю,
а к небу — вульвочкой цветёт, благоухает.

Джорджию О’Киф 2 в своё время обвиняли в порнографии — за её цветы, написанные крупным планом.

Лепестки мои, говорит роза, выстраданы —
из людей не рождённых, выскобленных.

А вот и настоящее молитвословие, череда радостных приветствий:

Радуйся, суслик, радуйся, Иов, радуйся, полевая кашка, и ты, лунная дорожка позвоночника, и ты, полукровка-жизнь, и ты, левиафан в голове моей, посудной лавке, радуйся, мужское и женское, вас могло и не быть вовсе, радуйся, ослик несотворённого и ты, икающая пустота, радуйся, жёлтое чувство смерти, как на ветру колосья, Богородица-Дева, радуйся, евангелие твоего живота, радуйся, радость моя, что ж ты одна сидишь в темноте, ни души в тебе.

Поэты бывают божьей волей или же силой воли, и уже та совершенная непосредственность и стихийность, с которой рождаются стихи Соловьёва, подсказывает, что он относится скорее к первой категории. Но ещё вернее свидетельствует об этом то безымянное качество, которым отмечены эти стихи — качество, иногда именуемое испанским словом «дуэнде» и сравнимое с состоянием горения, в которое стихотворение вводит и читающего. А ведь огонь — это один из возможных признаков химической реакции, из которой ни один из участников не выходит в изначальном виде…

А тело тлеет памятью, мужчина,
дотла. Я шёл и вдруг увидел близнеца —
на дереве, в шелковичной пучине
сидел он, тих и светел, без лица.

Соловьёв, как каждый подлинный поэт, создаёт особый способ отношений между языком и миром. И в этих отношениях можно было бы сказать, что создаёт себя, если бы не было более точного слова: становление, бесконечное становление — и себя, и читателя. Потому что мир, как и язык, по Соловьёву, похоже, ещё не создан, дни творения длятся, и человек в пределе своего становления — развоплощается, достигая единства и прозрачности, образуя окно.

Значит, вот оно как происходит.
Поначалу живёшь ты с собой
как с родным человеком,
но не так чтобы близким.
А потом — вроде близким,
но уже не родным.
И чем дальше — тем меньше
находишь ты в нём человека.
Да и просто — находишь.
Он по-прежнему вроде бы рядом.
Будто в комнате тихой соседней.
Это было не трудно проверить,
но зачем, как казалось, тревожить
понапрасну друг друга. Не трудно
это было недавно ещё, и едва ли
возможно уже.
Значит, вот оно как. Потихоньку
угасают с собой отношенья —
не с кем быть им. Теперь вы одно.
Можно долго смотреть
в обе стороны.
Что и делает это окно.

В пределе — оно смотрит нами.

 

__________________

1  Первая строка стихотворения Роберта Бёрнса A Red, Red Rose. В переводе С. Маршака: «Любовь, как роза, роза красная» (здесь и далее прим. ред.)
2  Американская художница (1887–1986)

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen