литературный журнал

Вадим Фадин

Тема границы в литературе

Эссе опубликован в журнале „Берлин.Берега“ №2/2016


Эссе

В Москве, в последние годы казённой службы, мне приходилось иметь так много дела с английским письменным языком — читать технические журналы и вести переписку — что стало чудиться, будто без него не обойтись и во всякой, не только в деловой, жизни; даже сочиняя собственную прозу, я постоянно думал о том, какою она станет в английском переводе — не потеряются ли оттенки, не исказится ли смысл. Некоторые такие будущие  неловкости  бывали  очевидны,  и  текст  приходилось править.

Отделаться  от  этой  привычки  удалось  очень  быстро, стоило лишь переехать в страну с незнакомой речью — в Германию. Английский, поневоле уйдя из моего бытия, стал успешно  забываться,  а  представлять,  как  прозвучат  мои  фразы  на немецком, я был не в состоянии, и надеялся на переводчиков. Но тут-то и встретились трудности: оказалось, например, что простейшее, состоящее лишь из единственного слова, название одной из моих поэтических книжек — «Черта» — и то непереводимо.

Книжка эта была написана в городке Дубулты, на берегу  Балтийского  моря,  в  год  моего  пятидесятилетия,  и  под чертою в ней подразумевались не только чёткая линия морского горизонта  и  неверная  линия  прибоя,  несправедливо  ограничивающая  пешее  движение,  но  одновременно  и  возрастной рубеж, и всякий рубеж, какой нельзя переступить; у германских переводчиков,  между  тем  получалось  из  черты  лишь  что-то одно — либо линия на бумаге, либо предел и граница (Strich или Grenze); вместе это не сливалось. Поочерёдно соглашаясь то на одно, то на другое, я постепенно склонился к Grenze, объяснив самому себе, что горизонт тоже, в сущности, является скорее пределом, чем линией, и постаравшись не смущаться тем, что для русских ума и уха здесь в первую очередь слышалась вполне определённая «граница» — примерно та самая, возле которой в годы моего пионерского детства сиживал в дозоре пограничник Карацупа с собакой. Разумеется, и она достойна описания: само её существование, порождающее невесёлую картину разделения соседей, в которой Иван Иванович видит Ивана Никифоровича лишь издали и не то что прийти в гости, но и приблизиться, чтобы просто пожать руку, но и поссориться не может, останавливаемый чем-то непреодолимым, как муха — стеклом; само её присутствие в нашем мире не скажу — отравляет, но изменяет психику каждого.

Кстати, вот и разница: здесь (для мухи) стекло — это предел, но не линия же, не Strich. Смотрим в словаре: граница — черта раздела.

Странно, что мы так мало о ней знаем. Всякий собственный опыт, даже перегруженный драмами, чаще всего односторонен;  без  чтения  художественной  литературы  (или  без сочинения её) он так узок, что с его помощью не то что учить других, но и образумиться самому почти невозможно. Со чтением же… Чтение может даже усугубить односторонность; это вопрос выбора, в котором мы, слава Богу, ещё свободны (только в котором и свободны — и то счастье); прежде чем выбирать, правда, не мешает справляться, что, о чём и для чего нужно или можно читать. Но как раз о границе читать почти и нечего.

Как раз о границе почти нечего и писать. Дедовщина на заставах нисколько не жесточе и не мягче, нежели, допустим, в артиллерии или на флоте, а чисто человеческие заботы несению службы солдатом-пограничником не сопутствуют — разве что заставит поволноваться собака. Быть или не быть — это решают в уме совсем другие люди и в другой обстановке, неизбежный же для служивых выбор стрелять или нет — вопрос уже не житейский, а профессиональный.

Однажды в некоей войсковой части (нет, не на погранзаставе, а в середине России) произошёл такой случай. Поздним вечером или ночью — во всяком случае, в темноте — мимо какого-то склада проходил посторонний офицер. Стоявший на часах солдатик, как и положено по уставу, выкрикнул заученную формулу: «Стой — стрелять буду!» Прохожий остановился, по уставу, овеществив тем самым первую часть формулы, а солдатик не  мешкая  выполнил — вторую:  стал  стрелять.  Этот  случай потом где только ни рассказывали в качестве будто бы анекдота; того офицера, однако, уже не было в живых.

Прозвучавшую  в  мирное  время  в  одном  советском триллере лихую реплику: «Никогда не сомневайтесь, нужно ли стрелять — сомнение уже есть повод для стрельбы», — с удовольствием повторяла молодёжь, но, к счастью, право решать профессиональные вопросы осталось всё же у профессионалов. Писателю остаётся решать иные, вечные вопросы; это возможно лишь если действие его книг вынесено за пределы дозора, секрета, засады или погони, — но тогда при чём тут граница? Да ни при чём — вот о ней и не пишут. А что до трёх греков, вёзших в Одессу контрабанду — это уже о другом, буквально: о противной стороне. Вчитавшись в написанное на выбранную нами тему — да более того, просто вдумавшись, как если бы собираясь писать самостоятельно, — можно обнаружить или хотя бы предположить, озадачившись, что переживания в момент  кульминации  сюжета,  а  именно  при  переходе  границы или в близкое к тому время, чаще и полнее всего испытывают персонажи активной стороны: не стерегущие, а нарушающие границу — не Карацупа с псом Ингусом, а бандиты, контрабандисты или бунтовщики.

Это  понятно,  если  рассматривать  границу  не  только как линию, Strich на карте или даже запретную полосу на земле,  пропаханную  сторожевым  трактором.  Стеречь  предел  — занятие для думающего человека пустое; иное дело — к нему приближаться, волнуясь за исход (ведь он затем и назван пределом, чтобы никто подле него не претендовал на продолжение, уверовав: мол, достигни черты — и ничто уже не двинется никуда); впрочем, досягали же его люди, и с ними не случалось катастроф.  Человек,  однако,  любопытен,  и  тот,  кто  только приблизился, непременно захочет ещё и пересечь. Это не оговорка: там найдётся, что пересекать, ведь абсолютный конец чего-либо невозможен, и окончание одного всегда становится началом  другого;  по  Набокову,  «всякий  предел  предполагает существование чего-то за ним», и это значит, что, упёршись в конце предназначенного вам тупика в глухой забор, бывает полезно провертеть в последнем дырочку.

Ширма, ограда или стена всё ж не могут служить единственным и последним препятствием: мало ли подобных было преодолено в детстве, безо всяких там крючьев и верёвок? — этот опыт бесценен. Вот и Берлинскую стену — одолевал же кто-то… О Китайской говорить нечего, она — деталь пейзажа. Существует, однако, нечто нематериальное, что, останавливая умышленников  в  каких-то  условных  местах,  на  которые  ещё можно ступить, но из которых дальше нельзя сделать и полшага, позволяет рубежам оставаться рубежами, — это страх, неважно, большой или малый. И ладно бы это был свойственный нелюбознательным страх перед неизвестностью (с таким мы бы справились как раз с помощью нашей дырки), но нет, в придуманном   здесь   положении   охватывает   самый   настоящий, животный — перед физической болью, крушением судьбы, перед лишением здоровья, жизни и даже свободы.

Исчезни страх перед наказанием — и число законопослушных граждан заметно уменьшится, многие ринутся переходить черту — ту или иную, а затем одну за другой. Тем более нечего будет уповать на сдерживающую силу стыда перед ближними, если они-то, ближние, прямо на глазах и пойдут нарушать все заповеди подряд. Впрочем, стыд тут слишком  грубая  категория:  удержавшиеся  в  такой  обстановке  от падения  будут  благодарны  куда  более  мягкому  влиянию  совести.  Да  и  что  может  быть  стыдно?  Убить  —  что  угодно, только не стыдно, а вот украсть — да. Стыдно раздеться при всех, а те, кто делает гадости другим, не стыдятся, будучи пойманными, хотя начальное чувство стыда у них, конечно, присутствует, ведь таятся же они, спуская брюки для тех или иных дел; отсутствует же у них — совесть. Мудрейший Даль (или мудрейший живой язык наш) определяет так: совесть — «…нравственное  чутьё  в  человеке,  внутреннее  сознание  добра  и  зла, тайник души, в котором отзывается одобрение или осуждение каждого поступка… прирождённая правда, в различной степени развития». А стыд, там же, это «чувство или внутреннее сознание предосудительного,  уничиженье,  самоосужденье,  раскаянье  и смиренье,  нутряная  исповедь  перед  совестью…  срам,  позор, поруганье, униженье в глазах людей…» Цитата длинна, но она и не окончена, её нельзя оборвать перед самым замечательным определением: «…застыванье крови от унизительного, скорбного чувства». Вот чего, оказывается, надо бояться: того, что будешь жить с застывшею кровью, в унижении и скорби — если с этим можно выжить.

Зато можно выжить в любой, кажется, обстановке, даже за  какою-то  проходимой  лишь  в  одну  сторону  границей  — читая словарь Даля. На пресловутый вопрос о том, какую бы единственную книгу вы взяли с собою на необитаемый остров, чаще всего отвечают, что Библию, — кривя, конечно, душой, оттого что её, во-первых, не станешь читать подряд и залпом, а только понемногу, только нужные, то есть пришедшие в голову по случаю места, а во-вторых, оттого, что тот, кто искренне хочет  взять  с  собою  Писание,  и  без  того  давно  хранит  его в сердце своём и в уме своём, зная наизусть. Отвечают ещё и так: называют какую-нибудь толстенную эпопею — которую, конечно, не только не вызубрили до последнего слова, но и цитируют с осторожностью. А третий вариант ответа — как раз Даль, которого можно с восторгом читать с какого угодно места, и который, на какой остров с ним ни попади, поможет, отведя опасность  забвения  родства,  до  самого  момента  избавления чувствовать себя причастным к живой великорусской культуре. Вчитываясь в него, не устаёшь удивляться не только точности определений, необходимых и всякой энциклопедии, но — красочности оных, но — метафоричности. Только что мы останавливались,  чтобы  разглядеть  «застыванье  крови  от  унизительного, скорбного чувства», но, двинувшись дальше, чтобы воссоединиться с заброшенной было заглавной темой, никак не пройдём мимо и определения черты: она, конечно, и «всякий линейный знак, прямой или кривой, сделанный в один почерк», но  она  же  и  «линия, воображаемая  или  отвлечённая, предел плоскости». Загляни я в книгу раньше, кажется, так и назвал бы свою — «Предел плоскости»; это уж (когда бы само слово «плоскость» имело только геометрический смысл) адекватно перевели бы и чужеземцы, оттого что здесь есть всё — и кромка, и обрыв, и тупик. Перед глазами невольно встаёт картина, относящаяся к другой, главной Книге, присутствующей на острове и повсюду: Он, идущий по воде, аки посуху, озирая плоское море и, впереди, плоскую сушу, ограниченные — то и другая — ровной чертою горизонта, пределом, за которым существует что-то ещё.

Сущее и «за», и «до» было ведомо Ему, и Он не любопытствовал. Грешное же ремесло сочинителя предполагает нечто иное: при незнании обстоятельств и невозможности приникнуть к дырочке — выдумывать происходящее за пределами; кстати, это не худший способ познания жизни. Другого мы и не знали, живя в стране, где всему следовало втискиваться в указанные сверху границы, строго, к тому ж, охраняемые — настолько, что и говорить о них не дозволялось ни в периодике, ни даже в литературе. Собственно, советская литература как раз и была олицетворением этих границ.

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen