литературный журнал

Даша Эдлер

Последний полёт

Рассказ опубликован в журнале „Берлин.Берега“ №2/2016


 

В тот раз я почему-то села в самый угол, хотя обычно пытаюсь выбить место у прохода. Но тут всё вышло даже удачнее, чем я думала: у иллюминатора проще прятать слёзы. Достаточно отвернуться. На ужин дали какую-то испражняющуюся пресным дымом кашу под плёнкой, а я-то обычно обожаю эту бесполезную еду, мне она кажется началом чудесного путешествия. Началом неизвестных,  полных  приключений  земель,  морей.  Спёртый самолётный воздух и этот бестолковый пар. В этот раз я на эту еду даже смотреть не стала. Хотела отдать девочке, сидящей рядом, только у неё началась рвота.

В какой-то момент самолёт гудел очень тихо, и я даже смогла уснуть. Я медленно проваливалась в кипучую пену, но мои волосы почему-то оставались снаружи, и бедной голове приходилось тянуться и растягиваться ввысь и вбок. Я всё боялась, что волосы тоже потонут вместе со мной, а ведь они должны оставаться снаружи, так, чтобы ещё хоть одна зацепка оставалась, чтоб не полностью меня поглотили. Уже и обесцвеченные корни показались, и хвосты мои с бантами, как у первоклассницы, и вся надежда оставалась на концы, мои бедные рассечённые концы, которые я никак не подстригу (а теперь вот обрадовалась, что не успела подстричь). И тут я, конечно, проснулась, не досмотрела.

Моя соседка уже пришла в себя и даже не воняла, но я всё равно не могла на неё смотреть. На неё и её полнокровную родительницу. Некоторым людям даны такие простые радости как неозабоченность о близких, свобода передвижений, а мне вот нет. Я лечу хоронить свою маму.

Впрочем, мне надо было начать с другого места. С того, как мы в темноте нашей с Мартиной спальни смотрели фильм «Рататуй», о мышке, которая вдруг стала шеф-поваром, и все обстоятельства в мире сыграли ей на руку. Фильм начался в пол-одиннадцатого и закончился заполночь, и все эти сто пять минут я думала, а не опоздаю ли я. Как жаль, что невозможно вернуться на день назад и сесть на предыдущий самолёт. Утром Мартина тревожно обняла меня и сказала, что, вероятно, всё лучше, чем я думаю.

Это оказалось не так, и это я поняла довольно скоро, уже на пересадочной станции SBahn, когда рядом со мной на лавочку приземлился отдыхать аккордеонист. Он не попросил у меня денег, не побренчал стаканчиком с монетками мне перед носом, не подмигнул хитровато. Он просто сел и протяжно выдохнул, и тут я поняла, что капец настал. Уличные музыканты обычно не позволяют никому видеть, как им тяжело.

Ну а с чего бы ему не настать? Уже неделю папа вызванивал меня и подавал скрытые сигналы, что конец мамы близок. Да чёрт тебя дери, почему бы тебе просто не сказать: «Приезжай, детка, всё настолько хреново, что я уже потерял голову». Вместо этого он по семнадцать раз за двухминутный разговор спрашивал, как поживает наш молодой котёнок и не вернулась ли Мартина из командировки. Отвлекающие манёвры, твою мать. А на фоне стонала от боли мама.

В конце концов, Мартина вернулась и купила мне билет. Мы сидели на кухне, и папа только что мне сказал в трубку, что маме отключили мозг, чтобы экономить её силы. Никаких эмоций, только сухая врачебная статистика. Я ещё на какой-то момент зависла, всё смотрела на простенок между стиральной машиной и окном. А Мартина, золотко, улучила момент и скормила мне полчашки бульона. Будто это я болею, будто это меня тут надо спасать.

Ну что, а самолётный обед я так и проглотила в итоге, не глядя. А на пересадке ещё и купила зачем-то вчерашнюю картошку фри и даже уже не плакала: рот был занят.

Я всё думала, каким меня папа будет встречать. Накануне, перед вылетом, я всё-таки дозвонилась до него. А он мне: «Всё плохо, детка». Помолчал. «Ладно, приедёшь — сама увидишь». И я чуть не осела в таком горе, хорошо, что вокруг очередь была, пришлось держаться. Значит ли это, что она умерла, ведь такая вокруг тишина стоит, уже никто не стонет. Но почему он тогда не пьян? Значит, ещё жива, ещё надо держать вахту.

И как он меня встретит? Будет сидеть с поникшей головой, держась за колени, совсем поседевший? Или, если всё не так плохо, даже захватит мне перекусить, и плед — накрыть колени под кондиционером в машине. И мы сразу помчим домой? Или будет уже некуда торопиться? А как она там лежит? Мне же дадут с ней попрощаться? Потрогать её волосы, подержать за руку?

Со всей своей буйной фантазией я и подумать не могла, что встречать меня, может, будет и не папа. И когда разошлись створки аэропортовских шлюзов, я поняла, что всё кончено: меня встречал троюродный брат и дядя, жившие в далёком Пи тере. И я не осела на пол, не заревела, не вскинула брови, а по дошла и по-деловому, замкнуто, обнялась и потащила свой чемодан.

И даже здесь я пыталась быть пафосной, вычурной. На писала Мартине смс: «Зажги свечи, мама видит сейчас волшебные сны». А код перед номером не вставила, и смсочка так и не отправилась. Потом пришлось ломано и спешно что-то говорить в трубку. Когда уже не хотелось ничего.

Когда я зашла в квартиру. Когда рухнули все мои последние надежды — занавешены зеркала, значит в доме покойник. Мертвец, труп. Папа вышел из кухни с поникшей головой, я его обняла, почему-то сказала: «Всё нормально», хотя кто кого дол жён утешать. А он всё мотал головой, как повешенный: «Нет, ненормально, ненормально».

Дверь в залу была закрыта, и я даже пока не пыталась туда соваться. Зашла на кухню, не раздеваясь, поставила чайник, зачем-то брякнула: «Сначала о живых. Ты будешь кушать, папа?» — «Если ты будешь, то и я поем». Что-то смастерила, подала. Посидели  молча.  Потом  вдруг  взметнулась  —  по-деловому, раз! — и зашла в ту комнату. Уже поняла, что её больше не увижу. Увидела гроб, диагонально стоящий на столе посреди комнаты.  Дурацкое  освещение  из  плафонов,  которые  мама долго подбирала после ремонта. Высокий, тёмно-коричневый, безликий гроб с палантином (кажется, зелёным). На нашем длин ном обеденном столе — его даже, кажется, раздвинули, чтоб гроб поместился. А ведь мама была такая маленькая, меньше меня, а после болезни, так наверняка кожа да кости остались.

Я взяла ноутбук, раскрыла на последовании к отпеванию усопших и стала читать. Делать нечего, ночь длинная, кто ещё, если  не  я.  Сначала  стояла  на  коленях,  но  ноутбук  тяжёлый, отдавила себе руки, спина заныла. Пришлось садиться. Папа сначала слушал, потом начал засыпать. Всё было так обыденно, даже боль — физическая, не душевная. А потом пришла кошка. Я было её гнать, а папа говорит: «Пусть посидит, ей тоже надо попрощаться». Ну и посидела минут пять на стуле против гроба и ушла, даже не мяукнув.

В ту ночь я больше не спала, а наутро пришло много народу. В полдень от гроба начало вонять, а я всё пыталась высмотреть в себе признаки отчаяния, а ловила только стопроцентное присутствие. Мне надо было во что бы то ни стало запомнить это всё, чтобы потом в красках ей пересказать. Потом, когда всё это закончится.

Но потом меня прорвало — я выбежала на балкон (двенадцатый этаж, все перепугались, высыпали меня ловить-спасать), а мне хотелось кричать: «Где она сейчас?! Караульте гроб!» Дали валерьянки, кое-как дотерпела до кладбища, а там и дождь по шёл. Её вытащили из гроба, переложили, перемотанную саваном, будто широкими бинтами, в могилу. Забросали землёй. Отец  потом  вдруг  заторопился:  «Мне  тут  срочно  на  учёный совет надо, ты езжай домой с кем-нибудь, ключи у тебя есть?» Ну вот тогда я и поняла, что отсюда надо рвать когти и, главное, забирать кошку.

Сначала мне казалось, что, дай я кому надо денег, кошку пустят лететь со мной прямо сейчас. Но потом выяснилось, что оформление документов на это маленькое тельце займёт чуть ли не дольше времени, чем мои собственные визовые формальности год назад. Пришлось ехать домой с пустыми руками. И только через три месяца я победоносно вызволила моего пушка, затянутую колтунами (да так, что пришлось брить), выловила из под горшков с пальмами, отбилась от когтей (одичала совсем, бедняга), сфотографировала на паспорт.

На мамину могилу я заставила себя пойти только в самый последний день. Никаких эмоций, она мне как-то шепнула: «Это всего лишь тело». Пальцы только сильно мёрзли, и гвоздики никак не хотели ломаться, как положено этим несчастным «цветам для покойников». Пришлось махнуть рукой.

А в самую последнюю ночь, когда внезапно ко мне под одеяло подлезла побритая налысо кошка и, наконец, после многих месяцев мучений замурлыкала, я выяснила, что беременна. Я с облегчением уехала и больше не возвращалась. Роды, маленький ребёнок, то-сё. Муж тёти потом прислал снимок ново го маминого памятника, его установили только через год, на её день рождения. Бывший день рождения. Чёрт знает что — зачем отмечать дни рождения покойников?

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen