литературный журнал

Александр Крамер

Фрагменты немецкой жизни

Рассказ опубликован в журнале „Берлин.Берега“ №2/2016


1.

В голове иногда сохраняются странные какие-то, причудливые картинки. Событие мимолётное, сиюминутное, ни о чём совершенно — засядет вдруг в памяти, да так прочно, как если бы это было зачем-нибудь необходимо. Мне хочется поделиться с вами одной из таких картинок, чтобы, раз уж она угнездилась намертво, хоть так оправдать её присутствие в голове.

С утра было жарко, безветренно, на небе ни облачка, необычно даже для здешнего позднеосеннего времени; и, казалось, ошиблись метеорологи, обещавшие на сегодня «временами шквалистый ветер и ливень»; прогноз этот выглядел полностью неправдоподобно. Увы, на немецком севере резкая смена погоды — не редкость, и я привык доверять таким нелогичным прогнозам: слишком часто оправдываются; да и все доверяют, и если сказано: «Ливень», — без зонта из дома никто не выходит.

Мне нужно было к родителям, на другой конец города, без малого час целый ехать. Я сел в автобус, полупустой в субботнее утро, и принялся от нечего делать разглядывать пассажиров. Впереди, немного наискосок, возле прохода сидел старик с массивной, совершенно не соответствующей тщедушному телосложению головой. В автобусе было жарко, и старик специально сел поближе к проходу, так, чтобы воздух из открытого люка освежал хоть немного; теперь, опершись на внушительный ярко-красный зонт-трость, опустив подбородок на руки, духотой разморённый, он спокойно дремал.

Мы успели проехать всего минут двадцать, когда внезапно всё вокруг потемнело, налетел ветер, а вскорости и дождь хлынул. Да какой! Через мгновение струи воды уже текли по дорогам рекой, низвергались водопадами из водостоков, заливали стёкла машин так, что дворники еле справлялись…

Через открытый люк ветер задувал струи неистового дождя и в салон. Старик сидел слишком близко к люку, и россыпь капель летела на него веером; от этого он проснулся, поглядел наверх, абсолютно спокойно открыл огромный свой яркий зонт и продолжал — как ни в чём не бывало — сидеть на выбранном месте, глядя в окно на творящееся безобразие.

Люди на остановках входили и выходили, и никого нисколько не волновало, что, для того, чтобы пройти, нужно непременно попросить старика убрать зонт. «Пожалуйста, — говорили ему с улыбкой, — разрешите пройти». — «Пожалуйста, — отвечал старик, — будьте любезны», — наклонял торжественно к окну купол зонта и улыбался в ответ.

Ливень бесился недолго, а когда я подъезжал к своей остановке, почти прекратился, и показался уже вдалеке кусочек синего неба. А хорошее настроение косохлёст никому не испортил.

 

2.

Немцы учёбу, которая меньше года длится, за учёбу вообще не считают. А без свидетельства о специальном образовании даже улицу убирать не доверят, не говоря уж о большем. Чтобы городской автобус водить, три года учиться нужно.

Так получилось, что в компьютерной школе, где я год целый конструкторские программы штудировал, рождественские каникулы совпадали с окончанием курса. После праздников оставались только экзамены — и всё; и решили две эти даты совместить (немного досрочно) и пышно отметить, потому как три группы, по шесть-восемь человек в каждой, — механиков, архитекторов и дизайнеров — не совсем одновременно заканчивали, и другого такого случая — всем вместе собраться — больше не выпадало. А компания славная подобралась, все друг друга, как могли, поддерживали, разъясняли, показывали, группами, чтоб бензин лишний не тратить, в школу ездили, документы составлять помогали… Я один там был иностранец, так меня человек пять опекали, потому что компьютер совсем в то время не знал, а язык понимал ещё очень и очень плохо, не говоря уже о терминологии — технической и компьютерной. Чудесный народ подобрался, честное слово.

А за праздничный стол садились мы всегда вместе — студенты и преподаватели, ведь разницы в возрасте и образовании между нами почти не существовало, да и обстановка в школе была домашняя, добрая.

Ну вот, составили списки, кому что купить, и двадцать девятого декабря, пустив все занятия побоку, с утра самого стали украшать свои классы и на стол накрывать, чтоб в десять часов, когда по всей Германии наступает перерыв на завтрак, за стол можно было сесть и в компании тёплой год грядущий отпраздновать.

Обычно на столе у нас было всё магазинное, а тут, только мы за стол приземлились, входит Бернд Гродтке (он у нас Excel и Access преподавал) и вносит на блюде огромный роскошный домашний торт. Но только мои однокурсники на торт никак почти не отреагировали, будто так и надо, будто им торты ежедневно пекут. Мало того, все знали, что Берндт не женат и живёт со старенькой мамой и, значит, это не просто торт, а мамин…

Публика с удовольствием ела всё покупное, а мамин торт лишь несколько человек попробовали. Так он почти весь на столе и остался, и Бернд его с грустной миной обратно в машину унёс.

В общем, странная это история, но поскольку я подобное ещё несколько раз потом видел, то понимаю, что есть в ней нечто закономерное. А вы понимайте как знаете.

 

3.

Пришло и для нас в Германии время купить первый в жизни автомобиль. Мы с женой долго бродили по многочисленным автосалонам и автоплощадкам, примериваясь и прицениваясь, выбирая форму и цвет, мощность и возраст… Это было что-то вроде игры, развлечения, имевшего совершенно особенный привкус причастности к этому миру, и мы его, развлечение, длили и длили, не спеша превращать в реальность чудесное удовольствие; исполнившаяся мечта не обладает такими многочисленными оттенками.

Наконец, на окраине города увидели в крошечном автосалоне ярко-красный «Фольксваген», который обоим мгновенно понравился и одновременно подходил по всем характеристикам и параметрам. Вот только цена была несколько высоковата, и, хоть и понятно было уже: нашли то, что нужно, жена предложила сначала зайти в салон и немного поторговаться.

Хозяин, среднего возраста немец огромного роста, бегал вокруг машины, открывая её и закрывая, показывая и объясняя, расхваливая и уговаривая… Моя жена пустила в ход все свои женские чары, и хозяин — нормальный мужик — через короткое время, что и требовалось, «поплыл». Результатом «заплыва» стала приличная скидка, после чего мы пошли подписывать договор. Впрочем, пошли не мы, а жена, потому что хозяин меня игнорировал и разговаривал обо всём исключительно с ней, будто бы я внезапно испарился из магазина.

Через несколько дней, оформив страховку (без неё вам машину не отдадут из салона) и получив номера, я, в условленный день и час, приехал забирать свой замечательный автомобиль. Герберт, хозяина звали Герберт, тут же вышел навстречу, сияя и восклицая непрерывно: «Как я рад! Как я рад!» Потом, заметив, что я один, он как-то странно посмотрел на меня и вдруг спрашивает: «А где же ваша жена? Почему вы её не позвали? Она возле машины?» — «Да нет, — говорю, — она на работе, у неё сегодня вторая смена».

Герберт внезапно ужасно расстроился, просто ужасно, мне даже неловко стало, будто я совершил какой-то проступок. «Ну ладно, идёмте, — сказал Герберт, потускнев совершенно, — машина готова, вот ваши ключи, документы… Только, пожалуйста, зайдите ко мне в кабинет, всего на одну минуту». — «Конечно, — согласился я, — конечно, идёмте».

В маленьком кабинетике, где Герберт занимал почти всё оставшееся от письменного стола и книжного шкафа пространство, он поднял руку и снял со шкафа… Только теперь стало понятно, почему он так сильно расстроился: он снял со шкафа роскошный, просто изумительный букет белых роз:

— Это вашей очаровательной жене. Обязательно передайте ей от меня привет. Обязательно. Счастливого вам пути.

 

4.

Они приехали из глухой казахстанской деревни — муж с женой и мальчик с синдромом Дауна. Муж в совхозе трактористом работал, а жена бухгалтером там же; и когда у них такой необычный, с азиатским разрезом глаз, ребёнок родился, решил тракторист почему-то, что жена с председателем совхоза — казахом — ему изменила, со всеми вытекающими из этого для жены последствиями.

Доказательств неверности жениной не было, разумеется, никаких, но так мужика нелепое предположение проняло, что уже ничьи доводы на беднягу не действовали. Даже когда местный фельдшер ему объяснил, что ребёнок родился у них, к сожалению, больной, неполноценный, и болезнь эта лечению сегодня не поддаётся, что в нормальную школу ходить никогда не будет, что долго с болезнью такой не живут и разрез глаз у ребёнка — тоже от этой болезни, из-за чего она раньше «монголизм» называлась, даже тогда ревнивец-тракторист не поверил, решил, что председатель с фельдшером сговорились и хотят вокруг пальца его обвести. Но кое-что важное для себя он из беседы с медиком вынес: в школу ходить не надо, жить долго не будет. На основании этих сведений и принял решение дикое, невероятное просто: непонятно чьего ребёнка (кому охота, чтоб в деревне над тобой насмехались) из дома больше не выпускать, в дом посторонних тоже не пускать никого, ничему пацана не учить, ждать, когда окочурится. Точка.

Когда эта семья эмигрировала из Казахстана в Германию, мальчик с синдромом Дауна совсем большой уже был — лет четырнадцати-пятнадцати. Разговаривать он не умел, мычал только. Ел руками. Вместо зубов изо рта чёрные пеньки торчали. На улице у него начиналась истерика, и он только в каком-нибудь замкнутом, не слишком освещённом пространстве успокаивался. На незнакомых людей, точно зверь, набрасывался, мог покусать, исцарапать. При виде машин впадал в ярость неописуемую. В общем, был кем-то вроде Маугли, превратившегося в зверёныша среди человеческих особей.

В Германии не учить ребёнка в школе запрещено. Даже если ребёнок неполноценный. Даже если неполноценный, слепой и полностью парализованный. Нет никаких исключений! Во-первых, если ребёнок не пойдёт в школу, вы не будете получать от государства пособие — «детские деньги», а во-вторых, вас накажут, согласно гражданскому законодательству.

Поэтому, после приезда, дикий подросток попал, наконец, в специальное учебное заведение. Каждый день за ним домой приезжал микроавтобус и забирал его в школу, а вечером привозил обратно. Дело это было не простое и даже опасное. Пока его заводили, как быка упирающегося, брыкающегося и ревущего, в автобус и там ремнями безопасности к креслу пристёгивали, семь потов сходило с шофёра и помощника, много чего повидавших и умевших. К непростой этой операции хотели даже привлечь родного отца. Его, безработного, в штат обещали зачислить и зарплату платить, да он отказался.

С тех пор, как я об истории этой узнал, три года прошло, и событие среди прочих в памяти затерялось. А недавно гуляли мы в парке, который находится на территории заведения для душевнобольных и одновременно городу принадлежит, и встретили сильно повзрослевшего, растолстевшего больше прежнего переселенца с синдромом Дауна— его нетрудно узнать было по длинному тонкому шраму на правой щеке. Он катил важно на взрослом трёхколёсном велосипеде с толстой сумкой через плечо; я окликнул его, поздоровался. Он остановился, осклабился в фарфоровой улыбке и произнёс важно и вполне членораздельно: «Их бин Зергей. Их арбайте хир», — и покатил себе дальше.

К слову сказать, люди с синдромом Дауна до семидесяти лет теперь запросто доживают.

 

5.

У них были такие разные лица, характеры, судьбы… А потом их, шесть миллионов, превратили в одинаковый дым и пепел, развеяли по ветру, смешали с землёю… Даже праху их некуда прийти поклониться.

Его зовут Гюнтер Демних. Герр Демних отливает плитки из бронзы, гравирует на них имена тех, кто стал дымом и пеплом, и вмуровывает плитки в асфальт узких, сходящих к воде улочек старого города, где они жили когда-то.

Сейчас этих скорбных памятных знаков уже почти двести, и я много раз видел, как их, даже в толпе, осторожно обходят, и стараются не наступить.

 

6.

Гольфстрим проходит здесь совсем рядом. Оттого в местах наших всегда очень влажно, зим настоящих, морозных никогда не бывает; минус пять по Цельсию — почти что предел, но зато и лето часто холодное и сырое, ведь до родины Андерсена — чуть больше ста километров.

Когда зимним утром на улице минус и влажность процентов семьдесят, а то и все восемьдесят, — караул просто, особенно если ночью ещё и дождик прошёл, тогда всё вокруг покрывается толстой, прочной ледяной коркой, в том числе и машины.

Об этих природных фокусах нужно знать и заранее к ним готовиться. Я, разумеется, видел, как граждане по утрам стёкла машин скребками дерут и бутылки со всякими жидкостями и аэрозолями на капот выставляют, но как-то значения особого этому не придавал. О, мне многому пришлось научиться в свою первую автомобильную зиму!

Зима началась только, когда в одну из ночей, при минусовой температуре, долго шёл дождь; с неба просто тёк жидкий лёд, и наутро моя машина покрылась толстой, крепчайшей ледяною бронёю. Чтоб до замка добраться, да к тому же открыть, — и думать нечего было. Побегал я в полной растерянности вокруг ледяного чуда и вдруг обнаружил, что над замком багажника есть крошечный козырёк, который… В общем, багажник мой, после некоторой маеты, взял да открылся; обрадованный — несказанно, забрался через багажник — с помощью акробатических трюков — на место водителя и помчался скорей в мастерскую, благо маленькая мастерская находится недалеко совсем от нашего дома.

В мастерской одна стена полностью стеклянная, и можно сквозь стену видеть, как люди работают. Как я задним ходом из багажника вылезал, тоже хорошо видно было: работяги дела свои побросали, у стенки собрались, и им, в отличие от меня, очень весело было.

Не успело моё акробатическое представление закончиться, выходит ко мне толстый мастер с седоватой шкиперской бородищей и говорит, улыбаясь:

— Вам повезло с комплекцией, интересно, что б я делать стал. Ладно, давайте ваш автомобиль, минут через двадцать всё будет в порядке.

И правда, через короткое время вывели мою машину — тёплую и сухую.

— Сколько я должен? — спрашиваю у мастера.

— Да ничего, — смеётся, — горячий воздух денег не стоит. Мне приятно вам было помочь. Езжайте. Осторожно только. Счастливого вам пути.

Чёрт его знает, а только у меня весь день замечательное настроение было. Хотя, собственно, что особенного?

 

7.

В общежитии изредка собирались мы небольшими компаниями — человек по шесть-семь — поужинать, поболтать, выпить по капельке. За спиной у всех был недавний совсем переезд: невероятная нервотрёпка, бесконечные унижения, горькие расставания… Нам хотелось от всей этой переездной дряни как-то освободиться, расслабиться… Вот мы от стрессов недавнего времени посиделками этими пустопорожними и избавлялись.

Так мы однажды сидели, кутили, в сотый раз делились друг с другом приснопамятными впечатлениями… И вдруг Леночка — симпатичная маленькая толстушка среднего возраста — и говорит: «Ребята, мы что, здесь все и… умрём?»

У меня кусок в горле застрял… Смотрю, а все тоже притихли, друг на друга оглядываются. Секунды всего и висела напряжённость печальная в воздухе, а потом в шутку как-то всё обратили, растормошились, забалагурили — и кутёж дальше пошёл. А во мне вопрос этот почему-то с тех пор засел и всплывает время от времени:

«Ребята, мы что, здесь все и… умрём?»

 

8.

Мне почему-то кажется, что общие недостатки сближают людей гораздо легче, чем их достоинства. Найдя в ком-либо кучу не присущих мне достоинств, я начинаю комплексовать и растерянно озираться. Я чувствую себя так, как должен себя, наверное, чувствовать дистрофик в компании борцов сумо.

Задолго ещё до приезда в Германию я был уже наслышан о врождённой немецкой пунктуальности, напуган необычайной немецкой аккуратностью и педантичностью, а знаменитыми немецкими дорогами бредили все знакомые автомобилисты. «Никогда, — думалось, — никогда не удастся стать естественной частью этого отточенного мира». Поэтому, когда на третий день по приезду автобус опоздал на 10 минут, я гордо поднял голову и подумал, что всё ещё, может быть, не так плохо. А когда увидел, как местные жители бросают окурки не в урну, а прямо на тротуар, понял, что всё ещё даже может быть хорошо.

Я, конечно, скучаю. И, как водится, недостатки прошлой жизни помню лучше достоинств. Наверное, для того и оставлен кусок исконной ухабистой русской дороги на самом подъезде к нашему дому почти на окраине города. Вечером, поздно, когда не видать уже из окна опрятных немецких домишек, я закрываю глаза, откидываюсь на спинку сиденья… Моё тело трясёт, немецкий автобус громыхает по кочкам, и кажется, что я — дома! И душа — отдыхает…

А недавно я ждал жену возле выхода из универсама и вдруг обнаружил дыру у себя на штанине. Бог весть, откуда взялась! Я присел на корточки и стал её пристально разглядывать.

Was ist? — раздалось неожиданно рядом, и худой темноглазый старик навис надо мною.

Hier ist ein Loch, — заявил я печально, подняв к нему голову.

Das ist ja toll! 1 — расцвёл вдруг в щербатой улыбке старик, и, салютуя оттопыренным

 

__________________

1  Что случилось? — Здесь дырка. — Это же классно!

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen