литературный журнал

Сергей Соловьёв

Поля превращений

Подборка опубликована в журнале „Берлин.Берега“ №11+ (зима 2021)

. . .

Танцуй, мой разум, нищий чемоданчик,
пусть бегает по камню мышь.
Ах солнце, жёлтый одуванчик,
а станешь пухом, как любовь, и полетишь.

Как хорошо, что воздух деликатен
и так уступчив и незрим — глядеть,
не надышаться, глядя,
и жизнь, наверно, смотрит так сквозь смерть.

. . .

И будешь ты дитя любви
в пальтишке драненьком зелёном,
корабль сам себе и капитан,
и детство с бубликом вселенной.

В разрухе счастья золотой
покатишься, как грошик медный,
и будешь всадник ты и конь,
волшебною тщетой отпетый.

И женщины взойдут, и к ним
ты будешь плыть и плыть из детства
всю ночь — то сердцем без руки,
то призрачной рукой, без сердца.

И будут книги-горбуны,
ходить, как волны, и страницы
ронять как пену. Будешь ты
свои примеривать им лица.

И будет речь и путь, и сын,
и та, кто все с тобой разделит,
и превратишься в белый дым,
и будешь ты дитя метели.

А жизнь была на деревце, на том
индийском, в джунглях, над рекою,
где ты так долго строил дом
во сне. И не проснулся.

. . .

Он и она. У них на глазах повязки.
Они не знают друг друга. Раздевают.
Маленькие, думает она, с ладошку, ласки —
семейства куньих. Откуда же это всплывает,
думает он, левая рука — князь Мышкин,
а правая — как Рогожин. И тишь меж ними.
Нашла идиота, шепчутся клеточки-анонимы,
и лёгонькой гарью пахнет, как от сгоревшей кожи.
Нет, они не равны, не так уж ей важно видеть.
Иносказаньем чувств, как языком эзоповым,
водит их. Он её вспоминает — шрути, смрити…
Она след в нём взяла и припадает к запаху,
втягивает его. А он её разворачивает как свиток
во всю длину её голости, голоса, рук, ног.
Жизнь её распускается и, как соцветья с веток,
кружится, кружится и засыпает его.
Вот он. Она припадает к сердцу и след теряет.
Три там дороги: и по каждой идут в обнимку
беда и счастье, как подвыпившие хуторяне,
и пропадают в съехавших набок нимбах.
Он и она. Комната. Полуживые маски
света, родства, отчужденья… Огни перрона.
И в темноте плавающие повязки,
как на ранах.

. . .

Оглянешься — и годы разбегаются, как зайцы.
А отвернешься — хрусткую капустку
в слезах — жуют тебя, жуют. А тот, казанский
сирота, всё выпадает из себя — с любовью.

Ах поле, поле, полустёртый коврик —
как тот, который над кроватью в детстве,
и тот, последний, за которым дверца
чуть приоткрыта, и — не наглядеться.

Как тот, который был у ангела под мышкой,
когда свернул его и встал с колен,
а зайцы сыпались на мнимую дорогу,
лишь тот, кто выпадал, висел на нитке.

. . .

Снег, она говорит,
облучённый, как Паоло и Франческа.
Она говорит: тебе не кажется,
что человек возникает на фоне
иммунной изношенности творенья,
может быть, восходящей к некой утрате?
Обмелевшие карты времени,
кракелюры памяти.
Она говорит,
видимо, тоже волнуясь
в этом полуслепом пятне
клеточных превращений:
это как после близости,
остаётся немного песка, извести
на ладонях, огня в животе,
остывающего, остаётся
нарисовать окно.

. . .

В котлах алхимии кипела жизнь твоя,
и ты не понимал, что происходит, голос
чей, зачем кольцо, мешок, петух, змея,
и звуков, чувств и дум горящий хворост,
и что за тени над тобой в дыму, и смех,
и шёпот вдруг (ты здесь?), и тёмные вязанки
дорог, и близость женщин — этих, а не тех,
с которыми, казалось, весь в одно касанье.
Зачем всё так таинственно вразброс, и так
снует, поет, но где? Ни слов, ни песни.
Кто в танце душу водит? И стоишь, простак,
и ждешь, пока вернут, у кромочки, у бездны.
Ни имени тебе, ни лет. Незримый крюк
вверху как бог, на нем висишь ты, светел
от копоти, порукой превращений. Друг
единственный твой — ты, их лжесвидетель.
Круг замедляется, и вот пустеет зал, исчез
огонь, и дым, и тень на мнимом своде.
И проступают имя и черты, но не прочесть,
и некому спросить: что происходит…

. . .

Смотри, вон птичка
перепорхнула. Ад
никуда не девается.
Ни от сближенья
далековатых понятий,
ни от их разобщенья.
Где твой брат,
Авель? См. в личке.
Кафку смущали метафоры.
Переставлять кровати
под землей.
Как эпитафия
перепорхнул козодой.
Любовь, говорит, движет.
Любовь к ближнему.
Страшная, как освенцим.
Давай, говорит, помогу
донести до дому ношу твою,
говорит мальчик-ум
бабушке-сердцу.
Птичка веточку, как чеку,
в клюве держит.
Сжат
её кулачок нежный.
Адское пенье.
у райских врат.
Даже если и вытесняется,
ничего не меняется
от перемены мест.
Ни покаяния, ни искупленья.
Крест как крест.

. . .

Я живу с собой, как с тварью,
неизвестной мне, за дверью
ходит, водит, за язык
тянет, бог, отец мой, сын,
он творит меня из петель
немоты, из междометий
между телом и не телом,
шьёт крестом, чтобы летело,
я живу с собой, как демон
с той тамарой, только где он,
был он весь, как вечер ясный,
дверь стоит и точит лясы
с ветром, эта дверь без дома,
я живу с собой, потомок
с пращуром, где между нами
лишь бумага, нож и камень,
на котором мать-природа,
как словарь для перевода
с полумёртвых языков,
вяжет свой чулок из слов,
и с травой во рту, как зверь,
нас по кругу водит дверь.

. . .

Когда я, говорит муха, была, прости господи, Петраркой…
Даже вспоминать не хочу, страшный сон.
Казалось бы, две-три помарки —
и всё, крути колесо.

Но где оно, а где белочка «я», не говоря уж про «ты».
А ещё бывает, в этом божьем угаре
полюбишь кого живого, обнимешь его, как дым,
и глядишь, как разматывается за плечом весь этот бестиарий.

А ты говоришь: «возлюбленный мой», «любимая»… И комарик
Шекспир перелетает с одного на другого.
Что-то меня от тебя кумарит,
геном говорит геному.

Сколько крови, сестра, ты выудила стеклянной палочкой?
Подожми губы, дави на пальчик. Один он и ты одна.
Когда я был панночкой, говорит одуванчик,
был у меня Хома.

Откуда ж ноги растут у этого воздуха, что там зияет в жизни,
что так открыто чувству и неподвластно мысли?
Лепестки мои, говорит роза, выстраданы —
из людей не рождённых, выскобленных.

Когда мы были ладонями,
говорят кроты, мы стояли у слепого оконца,
как в молитве, а потом всё рыли ходы, ходы… Доня,
душа моя, не вглядывайся в меня, это просто заходит солнце.

 

. . .

Значит, вот оно как происходит.
Поначалу живёшь ты с собой
как с родным человеком,
но не так чтобы близким.
А потом — вроде близким,
но уже не родным.
И чем дальше — тем меньше
находишь ты в нём человека.
Да и просто — находишь.
Он по-прежнему вроде бы рядом.
Будто в комнате тихой соседней.
Это было не трудно проверить,
но зачем, как казалось, тревожить
понапрасну друг друга. Не трудно
это было недавно еще, и едва ли
возможно уже.
Значит, вот оно как. Потихоньку
угасают с собой отношенья —
не с кем быть им. Теперь вы одно.
Можно долго смотреть
в обе стороны.
Что и делает это окно.

 

. . .

Едино всё и так пребудет.
И облако, и сын, и лес.
Христос повесился в Иуде,
Иуда во Христе воскрес.

В Иерусалиме ли, в Тамани,
распалась связь иль стая птиц,
белеет парус ли в тумане,
иль просто мальчик и отец,

и тайной теплою окутан,
как Магдалиной, тает след,
и свет исходит не оттуда,
откуда свет

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen