литературный журнал

Майя Паит

«В чьей-то жизни чужой мы становимся светом и тенью»

О Юрии Карабчиевском и Аркане Кариве

Эссе опубликовано в журнале „Берлин.Берега“ №11+ (зима 2021)


Осенью 1992 года на один из первых уроков литературы в нашем — выпускном — классе наша учительница Зоя Александровна принесла книгу о Маяковском. Мы третий год учились в филологическом классе, но это была первая книга о писателе, которую мы читали на уроке. Это была книга Юрия Карабчиевского «Воскресение Маяковского». С неё начались наши занятия Маяковским. До этого мы учились  самостоятельно, без посторонней помощи понимать и разбирать художественные тексты. Мы были совершенно свободны в выборе тем — помню, моя подруга написала прекрасное сочинение под названием «Почему мне не нравится творчество Некрасова», а я как-то переписала одну сцену из «Евгения Онегина» в стиле прозы Цветаевой.

Тогда я почти ничего не знала о Маяковском. Про стихотворения, которые я читала (их было немного), я думала: все они написаны нарочно, по определённому поводу и с определённой целью. Помню, в стихотворении на смерть Есенина меня поразил контраст рассудочной, прозаической интонации и жуткого образа Есенина, качающего мешок собственных костей. И к этому, с мешком костей, Маяковский обращался с рассуждениями и поучениями. Нельзя было представить себе, что это стихотворение написано под влиянием душевного порыва и внутренней необходимости. Нельзя было представить себе, что поэт всерьёз, от избытка сердца может написать «серпастый, молоткастый» и «я достаю из широких штанин». Я не верила, что глаза погибшего друга можно увидеть  «в блюдечках-очках спасательных кругов» парохода, названного его именем.

А Карабчиевскому я поверила сразу, с первых строк. Поверила интонации — серьёзной, строгой и доверительной. Это был живой, человеческий, дружеский голос.

«Маяковского сегодня лучше не трогать.

Потому что всё про него понятно, потому что ничего про него не понятно.

Что ни скажешь о Маяковском, как ни оценишь: возвеличишь, низвергнешь, поместишь в середину — ощущение, что ломишься в открытую дверь, а вломившись, хватаешь руками воздух. Бесконечно размноженный, он всюду с нами, тот или иной — у всех на слуху. Но любая попытка сказать и назвать — кончается крахом, потому что всегда остаётся чувство, что упущено главное».

Первая литературоведческая книга, прочитанная нами — книга Карабчиевского — это личное высказывание, «личностный, не претендующий на научность разговор-исповедь», как написал о работах Карабчиевского Сергей Костырко. Этот разговор, не претендуя на научность, тем не менее, никогда не был поверхностным: за каждым словом стояла большая работа с источниками, тексты анализировались глубоко и серьёзно, без какого-либо произвола и прихоти.

Сейчас, когда я пишу эту статью, мне в какой-то момент становится обидно: а почему, собственно, книга Карабчиевского не претендовала на научность, что мешало ей стать научной книгой? Думаю, я понимаю, в чём дело: главные мысли книги, составляющие её смысл и основу, недоказуемы. Они не относятся к области научного знания. Вот, например: «Поэт не человек поступка, он человек слова. Слово и есть поступок поэта». Или вот, здесь говорится о том же, но на конкретном примере — Карабчиевский анализирует стихотворение Маяковского «Той стороне»:

«А мы —
не Корнеля с каким-то Расином —
отца, —
предложи на старье меняться, —
мы
и его
обольём керосином
и в улицы пустим —
для иллюминаций».

«Есть слова, столь сильные сами по себе, что не могут быть тенью других слов, не могут выражать иные понятия, кроме тех, что положены им от века. Труп — это всегда труп, отец — это всегда отец, и поэт — это всегда поэт, человек с гипертрофированным воображением. Так представлял ли он себе всё то, что писал, видел ли, допустим, эти самые трупы, ощущал ли чьё-то мёртвое тело под твёрдыми знающими своими ногами? Или, опять же, своего отца, объятого пламенем и бегущего по улице, — видел Маяковский или не видел?

Ситуация складывается таким образом, что любой ответ на этот вопрос губителен для поэта».

Слово как поступок, слово, которому свойственно осуществляться, слово при свете совести — главная тема книги Карабчиевского. И ещё одна тема, тесно связанная с первой: «Работая, то есть, взаимодействуя со словом… поэт как бы проявляет, проясняет образ, существовавший до и помимо него, вне зависимости от его усилий» — поэтическое слово и, шире, искусство как средство восстановления объективно существующего. Это великая, древняя мысль, мысль Платона и Льва Толстого. Помните художника Михайлова в «Анне Карениной», как капля стеарина случайно попала на его рисунок, и пятно дало нарисованному человеку новую позу? «Фигура вдруг из мёртвой, выдуманной стала живая и такая, которой нельзя уже было изменить. Фигура эта жила и была ясно и несомненно определена. Можно было поправить рисунок сообразно с требованиями этой фигуры, можно и должно даже было иначе расставить ноги, совсем переменить положение левой руки, откинуть волосы. Но, делая эти поправки, он не изменял фигуры, а только откидывал то, что скрывало фигуру. Он как бы снимал с неё те покровы, из-за которых она не вся была видна; каждая новая черта только больше выказывала всю фигуру во всей её энергической силе, такою, какою она явилась ему вдруг от произведённого стеарином пятна».

Для совсем молодых людей и начинающих филологов было необычайно важно прочитать и запомнить эти слова. Если творчество — это восстановление и раскрытие чего-то объективно существующего, нахождение для него верного имени, то и наш, филологический труд — это нахождение и раскрытие объективно существующих черт и связей как внутри одного литературного произведения, так и между произведениями различными. Не игрой, не риторическими упражнениями мы занимаемся, а поисками того, что действительно существует и скрыто присутствует; поисками того, что может быть найдено и верно названо.

Прошло уже много лет, но и сейчас именно эта мысль оправдывает мои занятия филологией и даёт им смысл.

Вернёмся к Маяковскому. Итак, критическое отношение Карабчиевского к его стихотворениям имеет в основе мысль о силе слова, о его способности осуществляться. «Нет на свете чистых символов, свободных от прямого, буквального смысла». После Революции угрозы и подстрекательские призывы из ранних, дореволюционных стихотворений Маяковского осуществились в самом что ни на есть буквальном смысле. То, что раньше можно было пытаться понять как символ, стало настоящим страшным действием:

«Чтобы флаги трепались в горячке пальбы,
как у каждого порядочного праздника —
выше вздымайте, фонарные столбы,
окровавленные туши лабазников!»

Или:

«А потом
топырили
глаза-тарелины
в длинную
фамилий и званий тропу.
Ветер
сдирает
списки расстрелянных,
рвёт,
закручивает и пускает в трубу».

«Не столько изменился Маяковский, сколько изменилась цена его слова». Но разрушительное слово, вернее, слова продолжали произноситься — до конца жизни.

«Не тешься,
товарищ,
мирными днями,
сдавай
добродушие
в брак.
Товарищи,
помните:
между нами
орудует
кассовый враг».

Это стихотворение 1928 года. Или, например, ещё одно стихотворение 1928 года со знаменитыми строчками:

«Поляна —
и ливень пуль на неё,
огонь
отзвенел и замер,
лишь
вздрагивало
газеты рваньё,
как белое
рваное знамя».

Конечно, книга Карабчиевского — не только о неистовом Маяковском, который «стреляет, колет, режет и рубит». Он много и серьёзно говорит о любовной лирике Маяковского, о душевной боли, делающей его стихи живыми и человечными. При этом нравственные акценты в книге расставлены раз и навсегда, и несмотря на жалость и сочувствие автора к своему герою, несмотря на признание его огромного таланта, чёрное всегда называется чёрным.

Меня эта книга не отвратила от Маяковского, а вызвала к нему большую жалость и интерес. Я прочитала почти все его произведения (некоторые стихи дочитать до конца была не в силах). На вступительных экзаменах на филфак МГУ я написала сочинение о Маяковском, получила хорошую оценку и выдержала экзамены. Так книга Карабчиевского повлияла не только на мою внутреннюю, но и на самую что ни на есть внешнюю жизнь.

Через много лет я прочла художественную прозу Карабчиевского. Я полюбила его повесть «Тоска по Армении». С радостью я узнавала в ней голос автора «Воскресения Маяковского», его строгую и доверительную интонацию, его прямоту и требовательность. Внутреннее движение прозы Карабчиевского, её стержень — это неустанный поиск верного и точного слова, поиск душевной — и художественной — правды. «Слово и есть поступок поэта», помните?

Сейчас я хочу назвать важную тему прозы Карабчиевского, появляющуюся во всех его произведениях. Это тема еврейства. Еврейство как метафора одиночества и отверженности («В сем христианнейшем из миров / Поэты – жиды») и еврейство как реальная жизнь автора. Я приведу цитату из повести «Тоска по Армении», в которой эти две темы — еврейство и слово как поступок — пересекаются. «Кровь и величайшие в мире несчастья роднят евреев с армянами, как не могут роднить никакие блага. Ах, не будем касаться, хватит, и сколько можно, и опять за своё…Опять за своё, а за чьё же. Всё так, и тем не менее всё не так, потому что это не только моё, это общее, наше с вами, всех без разбора. Отвлечённый тезис о том, что нельзя ненавидеть нацию, в наше время, в двух, по крайней мере, случаях показал пример зловещей материальности. Нет, не только в действиях мы несвободны, поздно рассуждать о свободе, когда начинаются действия, мы несвободны и в чувствах своих и в своих побуждениях — изначально не дано нам такой свободы. И слово — тем более слово — не должно уходить из-под зоркого ока совести. Слову свойственно овеществляться, недаром ещё в древности мудрые цадики избегали предсказывать дурные события. Ибо, говорили они, само предсказание может повлечь и приблизить несчастье. И поэтому если кто-то сказал: „Ненавижу армян“ — то он не просто дурак и не просто подонок, он преступник, и кровь армянских детей на его руках. И так же — если кто-то сказал о евреях, но так же — если о русских или других. Потому что трагедия первых двух показала, что все мы, независимо от желания, можем быть отнесены к какой-то группе, все принадлежим и значит — все под угрозой».

«У литературы есть известная способность к осуществлению», — вторит Карабчиевскому другой голос. Это говорит его сын Аркан, русский израильский писатель Аркан Карив. В 2010 году Аркан написал рассказ о своей семье. И в жизни, и в уходе отца он видел влияние Маяковского. «Придуманные герои и даже персонажи приобретают собственную волю и пользуются серьёзным влиянием на автора… Свою лучшую, свою самую блестящую книгу папа написал о нём. После этого он начал чувствовать, что приобретает его черты».

Летом 1992 года Юрий Карабчиевский добровольно ушёл из жизни. Наша учительница рассказала нам об этом. Читая его книгу о Маяковском, я почувствовала — я чувствую это и сейчас — необъяснимое противоречие между силой личности Карабчиевского, его нравственным здоровьем и ужасным финалом его жизни, неразрывно связавшим его с его героем.

Тогда я не знала, что через много лет я каждый день буду безуспешно пытаться найти ответ на вопрос, почему сын Юрия Карабчиевского и мой друг Аркан — умный, ироничный, невозмутимый, бесконечно свободный — решил добровольно уйти из жизни, так же, как его отец и мать (Светлана Карабчиевская покончила с собой в 1993 году). Ответа на этот вопрос нет. Зато есть книги Аркана, о которых я сейчас расскажу.

Сначала я познакомилась и подружилась с Арканом, а прозу его стала читать только потом. Я узнавала в ней людей, о которых он мне рассказывал (а с его Музой и героиней его произведений — девушкой с изумрудными глазами — я тоже очень подружилась), я узнавала скрытые цитаты и, конечно, смеялась его шуткам, как всегда смеялась при наших встречах. Я совсем не могла — и сейчас, наверное, не научилась — различать Аркана-писателя и Аркана — друга.

Проза Аркана — лёгкая, летящая. Она похожа на рисунки Пушкина. Она точна и афористична; литературный предшественник Карива — конечно, Довлатов.

С другой стороны, мир Карива кажется мне глубоко родственным миру романов Диккенса: невероятные совпадения, далёкое прошлое, которое вдруг становится самым что ни на есть настоящим, слезы — практически все главные герои Карива часто плачут. Детскость и уязвимость — у Карива, как и у Диккенса, много героев — детей, многое показано их глазами. И самое главное — сила в слабости. Достоинство. Умение терять.

Приведу пространную цитату из романа «Переводчик» — это один из любимейших отрывков. Короткое предварительное замечание: главный герой в 18 лет уходит из дома и работает дворником.

Мой участок — крестный путь человечества. Особенно для стариков и детей. Злая прохожая бабка скачет в темноте по сугробам: «Безобразие! Набрали тут лимиты всякой! Работать не хотят!»

Простите, люди добрые, я немного проспал. Сейчас, докурю только, подышу на замёрзшие руки и расчищу вам путь. Вот уже начинаю.

Никто не сравнится в упорстве с увлечённым работой дворником-тельцом. Светает. Веселеет.

Жирная чёрная «Волга» шуршит вдоль моего участка. Если видишь номер МОС, брось гранату — едет босс! Я припадаю на одно колено и выставляю лопату черенком вперёд. Тра-та-та-та-та-та-та! Получите, гады, от народного мстителя! «Волга» истерически останавливается, как от прямого попадания. Задние дверцы распахиваются. Два искусствоведа в чёрных штатских пальто бегут ко мне деловитой рысцой по расчищенному мною же тротуару. «Ребята, да вы чего! Да я пошутил! Да дворник я!» Всё происходит мгновенно.

Я сижу в снегу, прислонившись спиной к стене вверенного мне дома, и плюю красным на белое. Ещё мне дали поддых. Разогретому работой мне не холодно в снегу. Даже приятно. Я вытаскиваю из кармана телогрейки пачку «Астры», закуриваю. Теперь, в кабинетной практически тиши сугроба, сердце моё начинает трёпыхаться обидой и злостью. О, как я ненавижу советскую власть!

Жёлтые полуботинки входят в кадр. Голос свыше сочувственно интересуется:

— Еврей?

После всего пережитого я такой крутой, я такой Ван-Дам, что даже головы не подниму. Только улыбнусь разбитыми губами:

— Нет, блядь, техасский рейнджер!

Обладатель жёлтой обуви шелестит у себя наверху бумагами. Мне на колени опускается листок в клеточку с номером телефона. «Вам необходимо учить иврит, молодой человек. Позвоните, спросите Лёву. Желаю успеха». И всё. Уходит.

Я так и не взглянул наверх. Но не жалею, я ни о чем не жалею. Зачем смотреть судьбе в глаза. Лучше смотреть ей в ноги.

Есть дни, они проносятся как бег оленей. А есть такие, что длятся дольше века, много жизни умещают в себе. В тот день в булочную рядом с нашим домом завезли рогалики по пять копеек. Я взял на тридцать копеек шесть штук и был счастлив удачей. О, моя бедная юность!

С набитым рогаликом ртом, теряя в движении тапок, хитроумный Эйнштейн колобродит по кухне. «Гляди! Может, конечно, подстава. Но вряд ли. Как говорил мой великий тезка, Господь Бог изощрён, но не злонамерен. Да и сам посуди: На фига?!» — «Что на фига?» — «На фига ты им нужен, гэбэшникам?.. Нет, стоит сходить. Точно: пошли! Поучим ядрит. Йоффе, ты с нами? Может быть, кстати, баб каких новых засмотрим. Еврейских, правда, но тоже…»

Юппи снабжается двушкой и командируется в телефон-автомат звонить Лёве. Возвращается с победой: нас ждут на урок сегодня же вечером. В преддверии многообещающих встреч мы кипятим воду в большом тазу и моемся с целью. Коммуна готовится к выходу в общество.

Мы долго едём в метро, а потом ещё дольше отмораживаем конечности в поисках нужного дома среди многочисленных ему подобных. Отказник-астрофизик Лёва, белозубый, со шкиперской бородой, открывает дверь. «Шалом! Проходите, Пожалуйста» — «Шалом нам только снится!» — светски разминается Эйнштейн в прихожей. Ну же, ну!.. Где?.. Мы проходим в комнату. За столом сидят три немолодые Махи со школьными тетрадками. «Такой иврит нам не нужен!» — шепчет Эйнштейн мне в ухо горячечным шёпотом.

«Начнём, — предлагает Лёва. — Роза Александровна, прошу вас». Пожилая первоклассница с ярко накрашенными губами старательно читает по складам с отксеренной странички: «Вэ-эйн коль ха-даш та-хат hа-ше-меш». И нет ничего нового под солнцем. «Роза Александровна, голубушка, что с вами?» Ученица отирает непрошенную слезу. «Не знаю… простите… но это так красиво…»

Сейчас, когда Аркана уже 8 лет нет на свете, а я, намного его младше, стала старше, чем он был в начале нашей дружбы, я вижу в его прозе и другое. Я вижу главного героя, которому тесно и маятно в окружающей его реальности. Пространство и время постоянно дробятся, хаотически движутся, повествование прерывается и начинается в другое время и в другом месте. «Побег из предлагаемых обстоятельств — вот единственная форма движения», — говорит герой романа «Однажды в Бишкеке», и это, мне кажется, важный сюжетообразующий принцип прозы Карива.

Но есть одно произведение Карива, где время и пространство существуют принципиально по-другому. Они не дробятся, не рассыпаются на множество осколков, а сжимаются в один лучевой пучок. Границы между прошлым, настоящим и будущим, между жизнью и смертью, между автором и героем не то что рушатся — их просто нет.

Это рассказ Sobre todo sobre mi padre, рассказ о семье Карабчиевских. Отец — молодой, гневный и пристрастный, страдающий, постаревший, умудрённый, обращающийся к сыну со словами любви и принятия. Мать — красавица, весёлая, громкая, вспыльчивая. Брат Дима — первоклассник, подросток и неутомимый ловец лобстеров в штате Мэн. Они все вместе и живут любовью друг к другу. Заканчивается рассказ трагически — сбывается страшный сон о потере отца, мучивший главного героя с детства. Но любимые люди увидены в вечности, там, где «времени больше не будет».

Нам остаётся верить, что Аркан и его родители встретились там не только в рассказе.

А ещё — есть младший сын Юрия Карабчиевского Дима, художник Дмитрий Карабчиевский, брат Аркана. Он живёт своими картинами, музыкой и памятью о семье. Он собирает друзей в своей московской мастерской и рассказывает им о родителях и брате. Дима приехал в Москву из Америки восемь лет назад, на похороны Аркана. Вскоре после приезда он купил краски, кисти и расписал стены Первого московского хосписа. По словам Нюты Федермессер, руководителя хосписа, «пройти мимо этих стен просто так невозможно – завораживает».

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen