литературный журнал

Ксения Лапина

Интервью

Рассказ

Рассказ опубликован в журнале „Берлин.Берега“ №1/2017

______________________________________________

 

Мне снится, что наступил конец света. Я иду с работы и вижу в подъезде кенгуру. У почтовых ящиков сидит зверюга, на меня смотрит, не щурится. Я беру его с собой, сажаю в ванную и мóю. Шампунем. Вдруг, откуда ни возьмись, в ванную входит мама и начинает меня ругать: «Что же ты, дурень, делаешь? Ты же защитный слой его этой химией смываешь!»

«И правда, — подумала я, проснувшись, — что же я натворила?»

Мне снится, что я иду с коллегами на рождественский рынок. Вообще-то я идти не хочу, но поддаюсь на уговоры. Холод цапает за коленки, поэтому я заказываю пунш с ромом. Весёлый парень в меховой жилетке, продававший пунш, подмигивает мне приятельски и забабахивает мне в чашку треть бутылки. Bдруг я чувствую беспокойство, гул толпы, вскрики, поднимаю голову и вижу грузовик, который несётся на меня, на лобовом стекле его ёлка, люди справа и слева кидаются от него. А он летит прямо на меня. В последние секунды вспыхивает отчётливая мысль: давай рывок вправо, но я стою окаменевшая, не могу взгляд оторвать от пустой кабины. Я пытаюсь крикнуть, но изо рта вместо звука выходит  бесслышно  огромный  мыльный  пузырь,  в  котором отражаются искажённые лица людей и моё — белое, белее мела. В этот момент я просыпаюсь.

Мне снится, что я бегу. Я бегу, потому что меня хочет поглотить земля. Меня и младенца, которого я прижимаю к груди. Я слышу за собой грохот, передо мной тишина. Я бегу, задыхаясь. Лёгкие режет от холодного воздуха, платье путается в ногах. Передо мной открывается что-то огромное, спокойное, солнцеотражающее. Море. У берега держится лодчонка. Я вбегаю в воду, кладу младенца в лодку, толкаю её и пытаюсь запрыгнуть на ходу. Моё платье становится тяжёлым, оно тянет меня вниз. Я не хочу. Я цепляюсь отчаянно за борт, пока мои пальцы не сдаются. Выпрямляются сами по себе, как крестьяне после рабочего дня на поле. Сначала левая рука, потом правая. Меня тянет вниз, вода окутывает меня, давит. Я провожаю дно лодки глазами. Кажется, всё. Тут я просыпаюсь.

Будильник  звенит  в  половину  шестого.  Я  не  ранняя пташка и не ожидаю, что бог подаст. Просто делаю кофе и плетусь одеваться. В электричке царит гробовая тишина. Полумёртвые от накопленной усталости едут люди на работу. Все без исключения уткнули носы в светящиеся прямоугольники мобильных телефонов. Но не я. Я уронила на прошлой неделе телефон на брусчатку, разбив этим окно в мир. Ничего другого мне не остаётся, как оказаться в плену своих мыслей. Для этого у меня целых пятьдесят минут. И только одна пересадка.

Нельзя  сказать,  что  работа  мне  нравится…  Она  мне очень не нравится, честно говоря. Можно даже сказать, что я её ненавижу. Поначалу я подумала, а почему бы нет, известное учреждение, платит неплохо, работа по специальности. На самом деле, других вариантов у меня не было, хоть и отучилась я на управленца и сотни практик прошла. Ещё мне почему-то показалось, что это мой долг гражданский, свою лепту внести. Ясность ожидающим дать. Помочь. Рассмотреть их дела. Отпустить или оставить.

Но теперь я окончательно освобождена от иллюзий. Я просто-напросто колёсико в огромной скрипящей машине, которая целеустремлённо везёт груз свой в никуда.

Иногда я не могу спать, так как меня преследует мысль, что я сыграла ключевую роль в судьбе какого-то человека. Это ужасно тяжело и тяжесть эту не с кем разделить.

Все кричат: «Европа-Европа!», а Европы не существует. Европа — это искусственный островок, как эмиратский «мир», насыпанный в Персидский залив. В Европе всё ещё воссоздают Утопию, в то время когда весь мир, настоящий, полыхает огнём. И все хотят на этот утопический остров. Все рассказывают и показывают, чтó с ними несправедливость сотворила. Объясняют, почему именно они имеют право на Утопию. И никто не понимает, как тяжело быть вершительницей судеб.

Я работать туда пошла совсем по другим причинам, чем Нина. Нина работает в министерстве не так давно и страдает от болезненной добросовестности. Она наверняка крокодиловыми слезами плачет, когда высылает людей из Германии. Вообще-то Нину я знаю плохо. Называю её только «фрау», по фамилии, на «Вы», и только с большой буквы. Мы работаем вместе, но она шеф происходящего, а я всего лишь переводчик. А возраста мы одного примерно и, очевидно, одеваемся обе в COS. И всё. Ну и на работу мы приезжаем в одно время, в семь двадцать девять утра.

Я спала сегодня плохо. Елозила в огромной кровати, долго не могла заснуть. Он караулил меня у дома. Через год после разрыва помолвки он нашёл меня в Берлине. Припёрся не для того, чтобы уговорить меня вернуться, а чтобы потребовать деньги, которые я у него заняла. «Мариам, — сказал он, прекрасно зная, что я ненавижу, когда меня так называют. — Мариам, я даю тебе ещё один месяц, чтобы вернуть мои пять тысяч». Я не спросила, что будет, если я не верну деньги. Я знаю, что я вернуть их не могу. Поэтому без «если». У родителей просить деньги бесполезно и позорно. Они не поняли моего стремления к свободе. Они с самого начала были влюблены в наш предстоящий союз. Им так хотелось прекрасного иранского зятя. А мне стало душно от всего. Я поняла, что все двадцать семь лет своей жизни я жила для них. Для них училась в университете, для них работала техническим переводчиком, для них помолвилась с  Даниэлем.  С  успешным  Даниэлем.  Примерная  я!  Хорошая я! Достигла того, что они не смогли достигнуть в Иране! Ведь всё, что они делали, они делали ради меня! Прекрасная дочь и престижная невеста на выданье! Выгляжу эффектно! Как Шер после операций, но молодая и неоперированная. Готовлю — пальчики  оближешь!  Единственно  —  не  умею  обращаться с  деньгами.  Так  считали  мои  родители,  и  Даниэль  тоже.  Я считаю, что я прекрасно обращаюсь с деньгами, обменивая их на предметы роскоши и другие излишки стран первого мира. Но он так не думал и поэтому был от моих долгов не в восторге. Деньги, а у него их куры не клевали, он мне дал только в долг.

На работу я прихожу в семь часов двадцать девять минут. До меня отмечается в списках Мэри. Мэри — эффектная девушка, за которой наверняка приударяют сразу несколько коллег. Но она милая, а главное — переводчик хороший. За ней можно сразу записывать, потому что по-немецки она говорит гладко и правильно. A ещё она подсказывает, где ставить запятые. Корректно ведёт себя Мэри всегда. Но у неё ситуация другая, она фрилансер и сама себе начальник.

У меня есть начальство, но выше него — статистика. Статистикой интересуются правительство и пресса. Пресса любит обвинять, а что делает правительство, я не знаю. Ну, вряд ли начальству пряники раздаёт. В общем, начальство часто попадает под обстрел и начинает давить на колёсики. Мы скрипим, гнёмся, но крутимся. Сначала я думала, что мне будет тяжело слышать о страданиях человеческих. Но оказалось, что со временем пройдёт:

Вопрос: Как были убиты ваши родители?

Ответ: Отца застрелили, а матушку — лопатой.

Ну и дальше по протоколу. Но остров переполнен. Нужно как-то решать, куда девать просящих. Поэтому работать надо ещё  лучше.  Быстрее.  Эффективнее.  Человека  уважать,  закон соблюдать.

A день немыслим без кофе. Кофе перед работой, потом таблетки от боли головной, потом снова кофе. В перерыве сигаретка с кофе, и к концу дня — эспрессо.

Как  переводчик  я  нейтральна,  но  как  человека  меня раздражает, когда люди мне лгут. Как носитель языка я лучше чувствую нюансы, трудности в выборе слов, неуместные выражения. Трудно передать на немецком эти тонкости нашей речи. К тому же я сижу ближе к «истцу». Я смотрю ему прямо в лицо и замечаю, когда он или она избегает смотреть на меня или наоборот упрямо пялится в ответ. Я вижу, когда ладонь сжата до боли в кулак, а нога нервно трясётся. Меня просто поражает, как можно врать человеку в лицо. Хотя я не осуждаю. Кто знает, может и мои родители тогда, тридцать лет назад, где-нибудь приврали, что-либо приукрасили, чтобы получить местечко в земном раю. Отчаяние в безысходной ситуации мне знакомо.

Знакомый моих иранских знакомых из Берлина, предприимчивый дядя из Афганистана, узнав, где я работаю, стал донимать меня звонками и предложениями встретиться. «Очень сыну дочери брата отца (двоюродному племяннику) нужна помощь», — сказал он, когда я не очень вежливо спросила, чего он добивается от девушки, годящейся ему в дочери. Пришлось встретиться с ним в кафешке в Новом Кёльне. Оказалось, что двоюродному  племяннику  предстоит  интервью,  а  остаться  в Германии ему нужно позарез. «Даже если бы я хотела, — попыталась отмахнуться я, — помочь вам я не могу. Идите к адвокату». Но он стал настаивать, обещать компенсацию за помощь. Работа мне, конечно, важнее, но я поинтересовалась, какую компенсацию. «А за какую поможете?» — хитро спросил дядюшка. Смешной народ. Тут я ему объяснила, что я хоть и не сильно в законах разбираюсь, но ровно настолько, чтобы знать, что за «компенсацию» я не только работу потеряю, но и в тюрьму попаду. «Помогите, — продолжал канючить дядька. — У мальчика в Афганистане никого нет. Родителей убил Талибан. Адвокат до сих пор никак не помог. Только деньги из нас сосёт». Я пожалела в пятый раз, что согласилась на эту встречу.

Если мы правильно понимаем, то неправду говорить нельзя. А половину правды? Ну, если приукрасить тут-там, немного интереснее рассказать. В общежитии для беженцев, хайме, мы пошли к рыжей Элеоноре, которую народ наш Эланорой зовёт, чтобы узнать, что у нас будут спрашивать. Она сказала, будут спрашивать о том, кто мы, откуда мы и почему хотим остаться в Германии. А что на эти вопросы отвечать, она не подсказала. Говори правду. Какую правду? Что у нас война? Нет, официально у вас войны нет. Что у нас опасно? Да, у вас, конечно, опасно, ну и у нас в Берлине опасно тоже. Терроризм, война дилеров, поджоги бездомных. Что у нас, женщин, прав нет, и с нами там как с животными обращаются? Ну, по конституции права у ваших женщин есть. И не с каждой плохо обращаются, насилуют там или старикам-мужьям продают, носы отрезают или камнями забивают. Вот с тобой что произошло? С нами-то ничего не произошло. Это плохо. То есть это хорошо, конечно, но плохо для того, чтобы в Германии остаться. Ну, про плохое расскажи. А что нам рассказывать? Рассказывать, как мы с сёстрами дрались и как мама нас за это тем, что под руку попадёт, наказывала? Больше всего Нафизе, как старшей, доставалось, а не нам, младшей. Я когда «мы» говорю, себя имею в виду, а не нас с мамой, с которой я до Германии добралась. В нашей культуре «я» — действительно последняя буква в алфавите, поэтому даже о себе надо говорить «мы». Мама сейчас другая стала. Она всегда грустная, плачет иногда и кричит во сне. Она очень изменилась после того, чтó мы пережили в пути. То, что в пути произошло, властям не интересно. Только из-за этого в Германии не оставляют. А мама по-другому думает. Она каждый день рассказывает про мальчика, которого смыло волной. Она думает, что она про всё это расскажет, и нас из жалости домой не отправят. Но на этой неделе она совсем не в себе, из комнатушки не выходит, мочится в ведро и просит меня его в туалет выносить. В кухню она не выходит и меня не пускает. Говорит, что мужчин в хайме боится. А что их бояться? Я их не боюсь. Арабы по большей части совсем дети. Глупые, грязные дети без присмотра родителей. Они правда на меня внимания вообще не обращают. Некрасивая я. Темноликая, прыщавая, нос большой. Я и рада, что некрасива. Не то выдал бы меня папа в пятнадцать лет замуж. А меня в этом возрасте никто и не хотел, даже родственники не хотели. Папа с мамой на красивых дочерях сосредоточились, а когда всех выдали, уже поздно стало, осознали, что не доглядели. Я всё это время в школу ходила, отрастила злокозненный язык и закалилась в междоусобицах с сёстрами. Да и дедушка, который  учителем  работал,  вмешался.  Пусть  в  школу  ходит, может, выучится, обществу полезна будет. Дедушка мечтал, что я стану учительницей, как он мечтал, что ею станет мама. Но мама влюбилась в смазливого, но полуграмотного соседского мальчишку, увидев его лишь краем глаза во время сватания, и выскочила замуж в шестнадцать лет. Папа, бывший смазливый мальчишка, не считал, что шестнадцать лет — это ранний возраст, поэтому он сестёр моих распределил быстро. Но их согласия, слава Аллаху, спросил. Так мы и остались в доме втроём: папа, мама и я. Никого особо не интересовало, что я в школу хожу. И не одна я такая была. Мы с подружками стаями в школу ходили, всегда себя примерно вели, покрывались усердно и глаз без причин особых не поднимали. Может, поэтому нам никто вреда  не  причинил.  А  может,  просто  повезло  нам.  Я  когда двенадцатый класс заканчивала, начала собирать бумаги, чтобы пойти на учительницу. А тут папу отвезли в больницу с сердцем, сделали ему операцию — и он умер. Пока дед с мамой думали, что с папиной мастерской делать, появился откуда ни возьмись мой дальний родственник — четвероюродный брат по отцовской линии,  —  который  послал  к  нам  своих  родителей  сделать мне предложение. Ни за что, сказала я. Если вы согласитесь, я  бензином  обольюсь  и  себя  подожгу,  закричала  я.  Каждый день слышишь про ужасные вещи, которые случаются в нашей стране с женщинами. Но когда я узнала о том, чтó случилось с бедной Фархундой, я поняла, что у меня будущего нет, и стала упрашивать маму продать мастерскую, чтобы уехать в Европу. Дедушка неожиданно поддержал меня. Наверное, чувствовал, что ему недолго осталось и что после смерти его мы обе без него пропадём. Мастерскую, кстати, купил у нас троюродный кузен. В Греции мы узнали по телефону от соседки, что дедушка умер во сне. Мама стала завывать, а я подумала, что умереть во сне — не самое ужасное. И я вспомнила, что он со мной прощался, как будто знал, что виделись мы в последний раз.

И всё? И всё. И никаких преследований, изнасилований, талибов, моджахедов, мужей-насильников? Нет. Хм, сказала Эланора.

Вот и остановка. Я выхожу на огромную площадь, окружённую  гладкими  дорогами,  по  которым  несутся  машины. Показываю одной женщине листок с адресом. Она машет в сторону квадратного белого здания, которое прячется в стороне от площади. Мужчины в чёрном — секьюрити, как в хайме — отправляют меня в переполненный зал, где ждут многие, как я, своего судьбоносного часа. Никто не здоровается. Разговаривают полушёпотом. Все думают о своём. Я заново рассматриваю свои спортивные туфли из магазина «Дайхманн». Вдруг женский голос вызывает моё имя: «Нарима Сафари». Я торопливо иду на голос и вижу двух ещё молодых женщин. Одна из них иранка, весёлая, красивая, как поп-звезда, и непокрытая. Вторая, наверное, немка — со светлыми волосами, улыбается устало и что-то спрашивает у меня по-немецки, чего я не понимаю. Вторая переводит мне на персидский, но я её не слышу. Я перевожу взгляд с тёмных томных глаз на прозрачные, пытливые. Друзья или враги?

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen