литературный журнал

Мария Шевцова

О новозаветных мотивах в романе Владимира Набокова «Машенька»

Статья

Статья опубликована в журнале „Берлин.Берега“ №1/2017

______________________________________________

Роман Владимира Набокова «Машенька» был опубликован в Берлине в 1926 году. Это был первый из восьми русских романов писателя, все они были написаны в Берлине, и образ города занимал там значительное место. Про «Машеньку» можно сказать, что это самый берлинский роман, свежие эмигрантские впечатления от Берлина 1920-х (звуки железной дороги, трамваи, торговки, немецкая бюрократия) описаны подробно. И в системе новозаветных образов, о которых пойдёт речь, Берлин занимает особое место.

Набоков не любил церковь и не был религиозным человеком. Это не может и не должно быть фактом его литературной  биографии,  так  же  как  и  религиозность  писателя  не должна интересовать критика априори. При этом преломление общеизвестных  религиозных  мотивов  помогает  проанализировать смысловую структуру образной системы творчества того или иного писателя. В этой статье мы постараемся понять роль и функцию новозаветных ссылок и реминисценций именно с этой точки зрения.

Первый роман Набокова написан под сильным влиянием Бунина, это признавали оба автора, которые в то время ещё общались.  Естественно,  что  молодой  писатель  испытывал влияние более опытного литератора. Это можно назвать влиянием  последнего  классика  русской  литературы.  Бунин  чужд литературным экспериментам, и ту же «Машеньку» он, к примеру, ругает за употребление слова «интенсивный». Первый роман Набокова получился классическим, хотя и не вполне, и не только  из-за  «интенсивности».  Но  параллели  между  образом любимой женщины и образом страны более чем традиционны, Набоков снова и снова возвращается к этой теме и осмысляет её, а прощание с Машенькой стоит через запятую с прощанием с Россией.

Главный герой романа, молодой человек по имени Лев Глебович Ганин, прозябает в русском пансионе в Берлине. Он не работает, живёт на сбережения, крутит вялый роман с русской девушкой Людмилой, не имея сил порвать его, и страдает от общего отсутствия воли. По сути, Ганин существует, но не живёт. Жизнь просыпается в нём, когда он узнаёт, что в конце недели в пансион приезжает его первая любовь — Машенька, ныне жена его соседа по комнатам Подтягина. Ганин предаётся воспоминаниям, о чём Набоков пишет следующим образом: «Он был богом, воссоздающим погибший мир. Он постепенно воскрешал этот мир, в угоду женщине, которую он ещё не смел в него поместить, пока весь он не будет закончен». Набоков называет  своего  героя  богом,  сравнивая  силу  воображения  и творчества с актом творения. Кажется, это обычная метафора. Но Набокову в целом свойственно ставить себя на равных с Богом, пытаться понять Творца и в каком-то смысле бросить Ему вызов. В поздних произведениях он возвращается к этой теме. Например, в романе «Дар» с образом Бога сравнивается отец героя, пропавший и не похороненный. Мистическая драма переживается  как  личная,  что  выглядит  достаточно  смело  со стороны автора. Ещё более интересный образ рассказчика создаётся в рассказе «Озеро, облако, башня», о котором стоит сказать отдельно.

Рассказ начинается с того, что «один из моих представителей»,  то  есть  представителей  автора,  выигрывает  увеселительную поездку за город. Кажется, что речь идёт о коммерческом представителе, обычном  человеке по имени Василий Иванович. Но история вдруг оборачивается фантасмагорией, увеселительная поездка — приглашением на казнь, а Василий Иванович  и  автор  —  мистическими  персонажами.  Оказывается, что отказаться от увеселительной поездки нельзя и сойти с пути — тоже. Василий Иванович пытается это сделать и наталкивается на полное непонимание. Компания, в которой он едет в  путешествие,  изощрённо  издевается  над  ним.  «Придумали, между прочим, буравить ему штопором ладонь, потом ступню», — пишет Набоков, проводя очевидные параллели с крестными страданиями Христа.

В финале этот странный персонаж с царским именем приходит к автору и жалуется, что «принуждён отказаться от должности, умолял отпустить, говорил, что больше не может, что сил больше нет быть человеком». Автор заканчивает рассказ словами: «Я его отпустил, разумеется».

Кто же он, если сил быть человеком у него больше нет, и при этом ему только что проткнули ступни и ладони? И следующий вопрос — кто же автор? Набоков не говорит об этом, но понятно, что традиционной религиозной мысли он бросает вызов: Бог не отпустил Своего сына, а я — отпустил, «разумеется».

Вернёмся к «Машеньке».

Действие  романа  начинается  в  понедельник  и  заканчивается в субботу. В пятницу жильцы пансиона организовывают вечеринку,  во  время  которого  Ганин  поит  Подтягина,  желая сделать невозможной встречу супругов на вокзале. Праздничный ужин происходит в столовой пансиона под литографической «Тайной вечерей», которая висит здесь на стене, как указывает автор, прямо ссылаясь на другой известный ужин. Вся описанная неделя оказывается судьбоносной, как и страстная.

Героев в романе двенадцать: шесть обитателей пансиона (Ганин, Подтягин, Алфёров, Клара, Колин и Горноцветов), хозяйка Лидия Дорн, кухарка Эрика, поэт Куницын, заходящий в гости к Подтягину, а также Людмила. Машенька является Ганину в воспоминаниях в сопровождении двух неприметных подруг, у которых потом появляются имена: «В этой беседке двадцатого июня Машенька, Лида и Нина пережидали грозу». Итого в романе названо двенадцать героев. Машенька — тринадцатая.

Машенька-Россия  становится  тринадцатым  участником тайной вечери, символизируя Христа. Её, как и Христа, предают: Ганин передумал встретить Машеньку на вокзале и увезти её. Тайная вечеря, висящая в столовой, с одной стороны, придаёт столовой черты монашеской трапезной, с другой стороны, сюжет говорит о причастии, то есть о согласии разделить крестный путь Христа, и о предательстве.

Символически можно говорить о причастии как об участии  в  судьбе  России  (попытка  борьбы,  которые  планировал Ганин,  когда  собирался  поехать  в  Петербург  по  подложному паспорту  и  поднять  восстание)  и  в  судьбе  Машеньки  (планы встретить её на вокзале, увезти, разделить её жизнь). Ганин отказывается как от одного, так и от другого плана — он совершает предательство. Но Набоков оправдывает Ганина, констатирует, что прошлого не вернуть, страну не изменить, любви не возвратить. Это очевидная банальность, в которой нет ничего сверхъестественного, но переклички с предательством в Новом завете делают историю трагической. Набоков принимает эту историю стоически, и это отнюдь не означает равнодушие, он не ищет в прошлом оправдания своего существования.

Невозможность причастия/участия в реальной жизни подтверждается Подтягиным. Он мечтает о Париже, «где очень дёшевы длинные хрустящие булки и красное вино» — что это, если не символ причастия в христианской традиции? Подтягин стремится в Париж и как бы стремится к жизни, которая невозможна в Берлине. В другом месте он говорит, что Берлин прямая линия, во Франции — хоть какой-то изгиб, а Россия — загогулина. В России возможна полноценная и подлинная жизнь, и в ней можно участвовать, а в Берлине она совершенно отсутствует.

Берлин в романе — место казни, место, где никакая жизнь невозможна. В Берлине реальном погибает отец Набокова, Бог из романа «Дар». Город беспощаден к жизни, её нельзя воссоздать там, оттуда можно только уехать, и Ганин уезжает.

Русская литература осмысляет любовь к родине и любовь к женщине как служение, сравнимое со служением Богу. Набоков черпает из этого источника смыслы и образы, но их ломает сильная боль от утраты и унижения, а также неприятная честность, с которой писатель смотрит на действительность. Набоков разумно не признаёт вины своего класса в том, что произошло с его родиной, и единственный выход — бросить старое и забыть. Такая позиция может казаться следствием холодного сердца, но холод позволяет ему законсервировать и сберечь себя. В отстранённости писатель сохраняет способность к чувствам и нежности.

Ганин оставляет Машеньку и своё прошлое, и идёт дальше. Как и его герой, Набоков отказывается от прошлого, не пытается возродить утерянное, опирается не на авторитет и традицию, а на себя. Крайний индивидуализм писателя становится залогом его свободы. Используя религиозные образы, Набоков переосмысливает привычные формулы любви и предательства, сомневается в самóй основе жизни, но для жизни, ставшей похожей на дурной сон, такой взгляд становится адекватным.

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen