литературный журнал

Ирена Цербст-Бороффка

«Не пишите больше, мы тоже больше не будем писать...»

История Ирены Цербст-Бороффки

Рассказ опубликован в журнале „Берлин.Берега“ №1/2017

______________________________________________

 

В 2015 году в издательстве Verlag Dr. Kovač вышла книга «Жизнь и труды немецко-русского исследователя Грегора Бороффки / Письма (1913–1935) семье из России в Германию» 1. Ирена Цербст-Бороффка, составитель книги и племянница её главного героя, любезно согласилась встретиться с журналом «Берлин.Берега» и рассказать о Грегоре, которого в 1942 году расстреляли по ложному обвинению в шпионаже. Запись устного рассказа Ирены Цербст-Борофкки предлагается вашему вниманию. В книге цитируются письма Грегора своим родственникам, а также даются подробные комментарии.

 Для нас эта история — яркая и в то же время ужасающая иллюстрация трагедии, которую пережили оба народа — немецкий и русский — в двадцатом веке.

Я — самая младшая в своём поколении, и по прошествии лет все эти письма оказались у меня.

Грегор Бороффка — брат моего отца. Их семья жила в Санкт-Петербурге — и это была семья с немецкими корнями.

Мой дед, Йозеф Бороффка, с 1878 года преподавал в императорской консерватории. Помимо этого, он владел музыкальной школой — вначале она располагалась по адресу Невский проспект, дом 16, а потом переехала на Троицкую, дом 13 (ныне улица Рубинштейна). Его родители работали в Санкт-Петербурге в царском театре, мать как певица и артистка, отец — в качестве суфлёра. Их сын, мой дед Йозеф, родился уже в СанктПетербурге. Жена Йозефа, Агнес, моя бабушка, тоже родилась там, хотя её предки родом из Балтии — отец Агнес, торговец, переехал в Петербург в ранней молодости.

У Йозефа и Агнес родилось четверо детей: Франц — старший, Грегор — тот, о котором идёт речь в книге, Эрвин — мой отец, и Лилли — самая младшая.

Вся семья жила очень сплочённо. Это объяснялось, в том числе, и тем, что братья Франц и Эрвин позднее, уже в Потсдаме, женились на сёстрах. Члены семьи всегда держались друг друга — как и мы, их дети, в последующих поколениях.

Вся семья эмигрировала из Петрограда в 1918 году — сразу после революции, и только Грегор, Гóри, как его называли родственники, остался там — из-за рабочих перспектив, а также из-за того, что он дорожил своими друзьями. К тому моменту он уже работал в Эрмитаже вместе с археологами и историками искусств. Родители, братья и сестра уехали на запад, и я, как потомок эмигрантов, конечно, воспитана в западных традициях.

Помимо прочего, у Йозефа был брат Вилли, Вильгельм — значительно младше его. Вилли был последним ребёнком в семье. Он ощущал себя русским, а Йозеф — немцем. Из-за этого часто возникали острые споры — в письмах Гори говорится и об этом. Естественно, в 1918 году Вилли тоже остался в Петрограде и взял в жёны русскую женщину…

Лилли, сестре Гори, было всего четырнадцать лет, когда грянула Первая мировая война, и семнадцать, когда случилась революция. В Германии ей было некомфортно в роли руссконемецкой эмигрантки. И хотя Гори в своё время пытался зазвать её обратно (он говорил: «будет лучше, если ты приедешь в Россию»), это было, разумеется, невозможно.

Из письма Грегора Бороффки от 5 апреля 1920 года: … Und so ganz allein bin ich, daß ich mich oft nicht zu halten weiß.

 Habt Ihr viel gelitten, ist Euer Leben schwer? Du, Mutterchen, schreibst freilich, daß es Euch gut geht, aber ich kenne Dein gutes Herz und Deinen tapferen Sinn.

 Und wie leben die Geschwister draußen, im teuren, unglücklichen Deutschland? Welch ein Geschick erwartet sie? Und Lilli, die liebe Schwester, was schreibt sie euch? Mich quält der Gedanke, daß sie nicht das gefunden hat, was sie suchte. Wie gerne nehme ich sie zu mir, wenn es nur zu machen wäre, denn wir beide könnten hier schon durchkommen.

(И я настолько одинок, что часто не знаю, как быть. Много ли вы страдали, тяжела ли ваша жизнь? Ты, мамочка, пишешь, что, конечно, у вас всё хорошо, однако мне известно твоё доброе сердце и твоё мужество. …А как живут мои братья и сёстры по ту сторону границы, в дорогостоящей несчастливой Германии? Какая судьба их ожидает? А Лили, милая сестра, что она вам пишет? Меня терзает мысль, что она не нашла того, чего искала. Как рад я был бы забрать её к себе, если бы это было только возможно, поскольку мы вдвоём тут смогли бы продержаться.)

В семье говорили на немецком. И письма тоже были написаны по-немецки. Когда я стала изучать вопрос плотнее, я также узнала о школе, в которую они ходили. Это было знаменитое немецкое евангелистское Училище при реформатских церквах в Санкт-Петербурге — очень любопытная. В ней были представлены все страны и все религии. Русские дети туда тоже ходили.

В целом школа была двуязычной, однако во время Первой мировой войны там разрешалось общаться только по-русски — что, очевидно, создавало ряд сложностей. Однако ранее в Санкт-Петербурге существовала большая и очень активная немецкая община — со своей библиотекой, немецкой газетой и так далее. Как я говорила, отец Гори был тесно связан с императорской консерваторией. Он был пианистом, занимал должность профессора и даже получил чин статского советника. Естественно, он тоже много говорил по-русски. Гори владел обоими языками в совершенстве, а ещё в школе он учил английский и французский, и также занимался литературой на этих языках.

Началась Первая мировая война — и, конечно, для немецкой семьи это стало катастрофой. Начался ужасный голод, а Гори арестовали — впервые это случилось ещё при царе — из-за его немецкого происхождения. А после революции семья приняла решение: так или иначе, но нужно уезжать. Родители с Эрвином уехали в Эстонию (тогдашнюю Эстляндию), а через два-три года переехали в Германию — ведь и в Балтии тогда велись боевые действия.

Агнес, мать Гори, была родом из Ревеля, который сейчас называется Таллином. У Агнес там оставался брат. Многие наши родственники были там зажиточными людьми, так называемыми балтийскими баронами. Поэтому родители Гори эмигрировали именно в Эстонию — однако и там жизнь была крайне бедной. Порой не хватало еды. В общем, это было тяжёлое время. Лилли уехала в 1918 году сразу в Потсдам — к Францу, старшему брату.

Родители постоянно говорили о «прекрасной» Германии, однако на деле страна оказалась уже не столь прекрасной. И там тоже всё было крайне непросто.

С 1918 года Гори остался один, и, конечно, в послереволюционном Петрограде он тоже сталкивался с огромными сложностями. Однако он уже тогда был с головой погружён в работу в Эрмитаже. В одном из писем, я думаю, от 1923 года, уже после смерти отца, он пишет матери о том, что живётся ему тяжело. А ведь раньше он часто писал: «Да что там, у меня всё в порядке» или «Мамочка, не волнуйся».

Франц, с которым Гори находился в постоянной переписке, умер в 1935 году от рака. А мать, Агнес, которой он тоже много писал, умерла ещё раньше, в 1932-м. Эрвин, его младший брат, то есть мой отец, стал пианистом и давал уроки игры на фортепиано. Однако, как только началась Вторая мировая война, он был сразу же призван на военную службу в немецкую армию. Сперва их отправили во Францию, а позднее в качестве переводчика он был послан в Польшу. Он погиб весной 1943 года под Варшавой, куда его отправили в командировку. Я была ещё совсем маленькой, и почти не помню его.

Лилли прожила долгую, очень долгую жизнь. Она дожила, я думаю, до девяноста трёх лет. Годами напролёт она жила в меблированных комнатах — свою квартиру она иметь не хотела, всегда надеясь, что сможет вернуться в любимую Россию. В 1966 году она съездила в Советский Союз. Город и люди очаровали её — «все были такими милыми», говорила она. С 1955 года и до смерти она жила в Стокгольме — с сыном и невесткой, которая родом из Японии. Детей у них не было.

Лилли много времени проводила с нами. Все три брата рано умерли, поэтому образовался своеобразный «кружок» трёх вдов — жена Франца, старшая сестра моей мамы, жена Эрвина — собственно, моя мама, а ведь ещё сама Лилли овдовела — её муж умер в 1936 году от инфаркта. Три дамы отлично ладили друг с другом и всегда хотели, чтобы и их дети активно занимались музыкой, как было заведено в родительском доме в Петербурге, и получили хорошее образование.

…Гори остался в России, в первую очередь из-за Эрмитажа. Работу там он находил очень и очень интересной, это было для него самым главным в жизни. Позднее он даже встретил в Эрмитаже свою любовь. С точки зрения семьи, находящейся на Западе, в 1920-х годах всегда стоял вопрос о его переезде в Германию. Однако он был тесно вовлечён в рабочие дела, а ещё он видел, как сложно приходится людям — вначале в Эстонии, а потом в Германии. Повсюду настали трудные времена. А 1920-е годы в СССР, точнее, их начало, были для Гори не такими уж и опасными. Возможно, тогда было сложно предсказать, как будет развиваться политическая обстановка. Или он сам не мог это оценить.

Гражданскую жену Гори звали Катей Малкиной. Он писал о ней в одном из писем (от 11 августа 1923 года):

bin ich doch reich. Das ist Катя, meine liebe kleine Freundin.

wissen wir nun, dass trotz aller Gegensätze und Widrigkeiten, was das Leben auch mit uns vorhaben mag, ein liebendes Geschick uns zueinander geführt hat.

Darum will ich, dass auch Ihr Euch gewöhnt sie lieb zu haben.

(…Но мне всего достаточно. Это Катя, моя любимая маленькая подруга.

…Теперь мы знаем, что, несмотря на все противоречия и неприятности, которые и нам готовит жизнь, счастливый случай привёл нас друг к другу.

…Поэтому я хочу, чтобы и вы её полюбили.)

Катя с самого начала работала с ним в Эрмитаже. Она была литературоведом — и как же я хотела пообщаться с ней! Катя была человеком особенной судьбы. Ведь Гори с 1930 года находился в заключении, и она в первые годы, до 1935-го, исправно, каждые два месяца писала открытки в Германию. Она была единственной ниточкой, соединяющей его с семьёй, находящейся на Западе. Право на переписку с Гори было только у неё. В семье рассказывали, что примерно в тридцать пятом — тридцать шестом году пришла открытка (которую я, впрочем, ни своими глазами не видела, ни в семейных архивах не смогла найти): «Не пишите больше, мы тоже больше не будем писать». Это было последнее сообщение того времени.

Гори и Катя не завели детей. И брак они не заключали.

Когда я была в Санкт-Петербурге в 1994 году, я не смогла отыскать родственников Кати. Однако из её открыток я знала, что у неё были брат и сестра. И лишь позднее я, только благодаря центру «Мемориал», узнала, что сестра Кати, которая вместе с ней и Гори какое-то время жила в одной квартире, была вместе со своим мужем арестована, а позднее, вероятно, расстреляна. Это, по всей видимости, случилось в промежуток с 1935 по 1937 годы, во времена Большого террора — и ровно тогда, когда Катя уже больше не писала писем. Брат Кати тогда избежал смерти, однако в 1966 году, когда Лилли была в Ленинграде и посетила Эрмитаж, ей не сказали, что он ещё жив. Я сама об этом узнала только в 1990-х годах. В шестьдесят шестом, во времена Хрущёва, всё это казалось ещё слишком опасным — а может, Лилли просто хотели пощадить.

Катя дружила с Анной Ахматовой, и в одной из книг об Ахматовой я даже нашла упоминание Кати — к примеру, что она в те трудные времена продолжала писать рецензии на новые книги, которые появлялись в Ленинграде. Она писала о всех тогдашних авторах. Думаю, её все знали. Катя была очень интересной, высокоодарённой женщиной, мне кажется.

Мы всё время думали: что же, что же с ней в итоге произошло, и об этом я думаю до сих пор. Впервые в Эрмитаже я побывала в 1994 году. Мне там оказали всяческую поддержку, я получила много ценных сведений, в том числе фотографии о работе Гори в 1920-х годах. И тогда я узнала, что Катя пережила не только Гори, но и блокаду в Ленинграде, ужасную немецкую блокаду. И в 1945 году она была убита — в своей квартире на улице Малой Посадской, дом 10, где с ней вместе также жил и Гори. Как предполагают, её убил какой-то рабочий. Она перенесла столько страшных испытаний и встретила столь жуткую смерть…

Гори занимался скифами, а позднее написал книгу о скифском искусстве.

Из письма Грегора Бороффки от 22 мая 1921 года:

Lieber Vater, die neue Arbeit (über den skythischen Tierstil), die mir vor kurzem gelungen istwill ich Dir widmen, denn sie ist das Selbständigste, was mir bisher geglückt und gehört deshalb in erster Hinsicht Dir. Zur Ausführung gehören freilich umfassende Vorarbeitenwie z. B. das vorchristliche China. 

(Дорогой отец, новую работу (о скифском зверином стиле), которую я недавно закончил, я хочу посвятить тебе, ибо это самое независимое, что мне удалось до сих пор, и поэтому принадлежит прежде всего тебе. Для осуществления этого потребовалась большая предварительная работа, к примеру, о дохристианском Китае.)

В этой связи в 1924 году он отправился в командировку в Монголию, на раскопки. Именно там были подняты на поверхность сенсационные древние находки — знаменитые фрагменты ткани из местности Ноин-Улла, которые для истории Монголии имели колоссальное значение. Гори был своего рода доверенным лицом на переговорах между монголами и русскими. Существует великолепная книга Натальи Полосьмак, российского археолога, которая проанализировала документы, полученные из Эрмитажа, подробно написав и о тех раскопках, и об участии Гори в них. Вдобавок Полосьмак и сама возглавляла некоторые археологические исследования в тех местах. Наполненные жизнью описания Гори поездок в Монголию и работ на раскопках могут немало добавить к обширным познаниям археологов (в России, Германии, Монголии) на эту тему.

Мне известно о работе Гори в Монголии из его писем, и, я думаю, сведения из них прекрасным образом дополняют то, что доныне было известно о раскопках.

На второй год Гори получил от Монголии задание исследовать и другие места для раскопок. Это была совместная советско-монгольская экспедиция, и Гори был тем, кто мог или был должен перевозить найденные материалы в Ленинград. Дело было в том, что тогда в Эрмитаже было больше возможностей и опыта в консервации находок, нежели в Монголии. Методы, применяемые в Монголии, ещё не были достаточно проработанными. Не стоит забывать, что в те времена общество ещё было совсем другим.

По заданию советского руководства Гори готовил в Берлине выставку о монгольских находках, неоднократно бывал в Германии, делал доклады и стал весьма известным среди археологов и историков искусства. Впервые после 1918 года встретиться со своей семьёй он смог во второй половине двадцатых, с 1926 по 1929 годы. Он пытался сохранить связь как с родственниками, так и с немецкими археологами. Он также старался наладить сотрудничество с немецкими учёными. И это, я думаю, в дальнейшем сильно осложнило его участь.

…Всего Гори был арестован трижды. Первый раз — в 1914 году, в царские времена, после начала Первой мировой войны. Он отсидел три или четыре месяца и далее получил возможность вернуться в Петроград. В этом ему помог его профессор из университета, а также то, что его отец располагал связями в кругах, близких к императору. Во второй раз, в сталинские времена, его приговорили к десяти годам лагерей. А третий арест, случившийся в Ухте в 1941 году, привёл к его смерти.

После того, как Гори был арестован в 1930 году, Катя ещё писала письма и открытки его семье. Иногда это были просто короткие сообщения, что он больше не может писать, и просьбы выслать немного денег. Во второй половине двадцатых он посылал деньги Лилли и матери. После 1930-го уже они, а также брат Франц посылали Кате сэкономленные деньги — то одну марку, то десять. Купюры и монеты заворачивали в пакеты с едой.

Из писем Кати Малкиной 2:

09.09.1933. Гори шлёт вам привет. Он просит, если за его английскую книгу ещё причитаются деньги, перевести их через Торгсин на моё имя. Даже если речь идёт об одном-двух долларах, это имеет смысл, я пошлю Гори то, что ему нужно.

 09.04.1934. Деньги от вас я получила, ещё две недели назад, и ужасно обрадовалась, потому что эту сумму, вместе с тем, что у меня есть здесь, можно растянуть на 4½ месяца. Я сразу же отправила Гори посылку…

 Его обвинили в шпионаже, а обоснованием для этого стали его командировки в Берлин. Помимо прочего, я получила из Москвы протоколы допросов, в которых он указывает, с кем он встречался в Берлине. Да, это была командировка, его отправили в Берлин, и он, конечно, общался со всеми коллегами, как принято при обсуждении научных докладов.

 Ему вменили в вину контакты с кем-то, чьё имя я никогда ранее в семейных разговорах не слышала. Как бы то ни было, его обвинили в шпионаже, однако по существу его посадили из-за того, что он был немцем и принадлежал к буржуазии! Кроме того, в Эрмитаже царило большое беспокойство, и использовались все возможности, чтобы указать на кого-либо как на шпиона, и отнюдь не только из-за немецкого происхождения.

В тридцатых годах, после второго ареста, Гори жил в Ухте. В 1940-м тюремный срок закончился и его освободили. Однако он не имел права вернуться в Ленинград — он получил лишь право на переписку и обменивался письмами с коллегами по Эрмитажу. Его сестра Лилли в 1966 году в Ленинграде общалась с сотрудницами музея. Они вели себя очень осторожно. Очевидно, они всё знали — сказали, что Гори нет в живых, но добавили, что он умер вследствие болезни. Но где и когда именно, «сказать нельзя». Тогда пришёл кто-то ещё и сказал всё как есть. Но ведь, как известно, это тоже были тяжёлые времена, и многое забылось. Люди и в хрущёвскую эпоху были очень осторожными.

На протяжении десяти лет заключения он жил в Ухте не только в тюремном лагере, но также и в близлежащей деревне. Существовал один внутренний лагерь, и ещё один, где люди могли под присмотром выполнять разные работы — валить деревья или проводить геологические изыскания. Однако до 1940 года Гори оставался заключённым, и обращались с ним как с заключённым.

И когда он в 1941 году в Ухте, уже в статусе «вольноотпущенного», снова был арестован, это было, конечно, связано с войной с Германией. Удивительным образом это случилось только в ноябре 1941 года, то есть не сразу же в июне, когда началась война с СССР. Естественно, утверждалось, что он проводил агитацию — и его сразу приговорили к смерти. Или не сразу. Всё затянулось ещё на полгода — его ведь расстреляли в июне 1942 года. Его пытали, и он после этого подал ходатайство о помиловании.

Откуда я всё это знаю? Я обратилась к обществу «Мемориал» в Берлине и получила значительную помощь. Они мне помогли составить письма на русском языке в московский и ухтинский архивы. Из Москвы мне прислали документы об аресте Гори и о его смерти, всё, что только можно.

Через «Мемориал» я связалась с Ухтой и получила материалы также и оттуда. Так я смогла восстановить, чем он занимался на севере. К примеру, я получила документ с фотографиями, в котором было указано, что он работал геологом. А поскольку он уже работал на раскопках в качестве археолога, его привлекли к исследованию почвенного горизонта для поисков полезных ископаемых. Он стал специализироваться и как палеонтолог. Вдобавок он в Ухте принимал участие в создании геологического музея. А ещё он там преподавал в университете, который как раз в то время был открыт.

Повторю, действительно, помощь «Мемориала» была очень существенной, без них я бы ничего не смогла узнать о его работе и достижениях в то ухтинское десятилетие.

Из письма Кати Малкиной от 24 ноября 1934 года:

От Гори пришла лишь телеграмма на мой день рождения, где он сообщает, что закончил крупную научную работу. У него нескончаемо много разных занятий (уроки на немецком, работа в геологическом музее), и нужно обладать большой выносливостью, чтобы ухитряться заниматься ещё и научной работой.

Пока Гори мог вести переписку, он слал письма домой. Вначале брату — до Первой мировой войны и пока родители ещё не уехали, а позднее, когда и родители, и Лилли уехали, он писал им и брату в Эстонию и Германию.

Вообще-то Франц, его старший брат, поехал в Германию на учёбу. Тогда было в порядке вещей, что после окончания обучения недавние студенты уезжали за границу. И очень интересно, что слово «уехать» Гори использовал и в своих письмах — но он себя видел исключительно ленинградцем, и «уехать» для него означало отправиться в Германию или Эстонию. Это достойно внимания.

Письма Гори из мест заключения мне не удалось получить. Он ведь был осуждён «без права переписки» и имел право писать только Кате Малкиной! И, я думаю, не чаще раза в месяц.

К слову, книга началась с его юношеских писем времён Первой мировой войны. Об этом стоит упомянуть хотя бы из-за того, что уровень писем, естественно, был неодинаковым, ведь вначале отправителем был школьник, пишущий старшему брату, а потом — много переживший взрослый, обращающийся к своей эмигрировавшей семье.

Вот, к примеру, фрагменты из двух писем. Первое — от 1913 года. В нём Гори, ещё студент, обращаясь к брату Францу, критически отзывается о своём окружении. Второе — от 1925 года, написанное матери Агнес. В нём уже взрослый мужчина, учёный-исследователь, осознаёт значение исторических взаимосвязей:

19.03.1913.

mit meiner alma mater bin ich, gelinde ausgedrückt, nicht zufrieden und ich habe für sie auch noch nicht viel gearbeitet. … denn was wir im Praktikum getrieben haben (bei Farmakoffsky 3), war so planlos, daß man sich kein Bild von der Sache machen konnte.

(Своей alma mater я, мягко говоря, недоволен, и я пока для неё не так много сделал… Ведь то, чем мы занимались на практике (у Фармаковского), было настолько бессистемным, что я не мог составить никакого цельного впечатления.)

26.01.1925

Vielleicht der stärkste Eindruck, den ich vom Leben im Osten erhalten habe, ist neben einem Besuch in der chinesischen Ansiedlung neben Urga, die den Eindruck einer reizenden antiken Kleinstadt machtein Abend in Urga selbst. …. Als wir näher kamen erkannten wirdie russische Balalaika und russische Liederstürzte hinter einer Straßenecke mit Fauchen und Geheule ein Automobil hervor, das mit seinen grellen Scheinwerfern die Dunkelheit der Nacht zerriß. So sieht heute derferneOsten aus. Die europäischamerikanische Zivilisation verschlingt alles und daneben stirbt allmählich der alte Orient in Wesenlosigkeit dahin.

(Возможно, самое сильное впечатление, полученное мною от жизни на Востоке, помимо поездки в китайское поселение рядом с Ургой, которая производит впечатление пленительного древнего городка — вечер в самóй Урге… Как только мы подошли поближе, мы узнали звуки русской балалайки и русских песен… Из-за угла со скрипом и шумом вывернул автомобиль, который яркими фарами прорезал темноту. Так сегодня выглядит «дальний» Восток. Европейско-американская цивилизация заглатывает всё, и рядом с этим постепенно умирает старый Восток, растворяясь в небытии.)

Поиск писем был очень хаотичным. Некоторые поступили от семьи Франца, некоторые хранились у моей мамы, некоторые я получила позднее из стокгольмского архива Лилли.

Первые же письма, которые мне случайно довелось прочесть, привлекли большое внимание. И в начале девяностых я начала их переносить в компьютер, просто из интереса, и чтобы они не потерялись. Сперва я не рассматривала их как возможный материал для книги. Вовсе нет. Тогда я ещё много работала и лишь изредка могла выкраивать время на перепечатывание писем. Но я также старалась добыть больше информации о жизни своего дяди-исследователя.

Когда я получила эти сведения и перепечатала все письма, я подумала: а ведь их можно опубликовать, это ведь так интересно — и не только для моих детей и для археологов. Эти письма рассказывают о тогдашнем времени и, возможно, будут интересны и историкам.

Книга выстроена таким образом, что я вначале даю несколько пояснений, далее идут письма Гори определённого периода, а затем — соответствующие фотографии.

Я родилась в Потсдаме 4, но поначалу жила в берлинском районе Шарлоттенбург. А когда мой отец умер, мать переехала в отчий дом в Потсдаме. Поэтому я именно там и выросла, и отучилась восемь классов. Когда я лишилась возможности учиться в старших классах, а моя сестра — поступать в университет (а вдобавок к этому мой брат уже учился на Западе), мы все решили тоже отправиться в Западный Берлин. Там я пошла в старшую школу, получила аттестат и выучилась биологии.

Ситуация была такой, что мы как дети «интеллигенции» в начале 1950-х годов были не в привилегированном положении. У детей рабочих и крестьян шансов было куда больше. Нам выделяли очень мало мест в вузах, почти не было возможности для продолжения образования. Мне было сказано, что, если я интересуюсь биологией, я должна стать садовником.

Что касается сталинского времени — ясно, что все мои родственники считали его ужасным. Это логично, ведь Гори сгинул именно тогда. Конечно, мы крайне критически относились к тому времени. И насчёт коммунистической системы мы были очень, очень скептически настроены! Но это не касалось России и людей оттуда. Позднее я долгие годы отлично сотрудничала на научной основе с российскими коллегами на Байкале и даже дружила с ними.

Впервые я побывала в СССР ещё в горбачёвские времена. Во второй раз — в девяносто первом, во время путча. Из-за него никто с Запада не ездил — все боялись. Но тогда я получила финансовую поддержку от DAAD (Немецкая академическая служба обмена — Deutscher Akademischer Austauschdienst). Сотрудники DAAD мне заявили, что я не могу ехать сейчас — они, конечно, никого из других командировок не отзывают, но сейчас очень проблематично «туда» отправляться. Но надо знать, как сложно получить финансирование для подобной исследовательской поездки. Это было также своего рода обязательством, и я решила, что так нельзя, и я должна любым образом выехать, как и собиралась. И тогда кто-то из сотрудников DAAD в Бонне позвонил мне поздно вечером накануне планируемого отъезда и сказал, что я теоретически могу ехать, потому что путч закончился, но у них нет для меня билета. И тогда я поехала на вокзал в Восточном Берлине, купила билет до Москвы, взяла рюкзак и сказала, что всё, я еду! Я верила, что смогу без проблем добраться до Иркутска — как и произошло. Мне там всячески помогали, мы отлично работали вместе, получили хорошие результаты и опубликовали совместные материалы.

До сих пор многие в Германии знают очень мало о России, о русской истории, русской культуре и людях. В России я чувствовала сердечную и эмоциональную связь со страной. Но за это время Россия стала для меня не только хорошо знакома. Мне очень нравится русский язык, это ведь был язык моего отца — и поэтому я в детстве учила русский язык с большой охотой. Но, конечно, когда я приехала на Запад, возможности продолжать изучение русского не было, хотя мама ничего против этого не имела. В школе я была должна учить английский и французский (а позднее ещё и латынь), что в школьной программе восточной Германии не было предусмотрено. Это было непросто, и всё, что я сумела выучить, я забыла. Об этом я очень сожалею, поскольку язык какой-либо страны даёт также более глубокое понимание культуры этой страны.

Из писем Грегора Бороффки от 25 июля и 13 сентября 1930 года:

ehe ich heute über den kimmerischen Bosporus auf dieasiatische Seitedes Bosporanischen Reiches, wie sich die alten Griechen ausdrückten, hinüberfahre, (d. h. auf die Halbinsel Taman) noch einige Zeilen

Unsere Expeditionsarbeiten schlossen wiram 1. September, nachdem wir uns 9 Meter von der Erdoberfläche durch lauter Kulturschichten vom XII nachchristlichen bis ins VI vorchristliche Jahrhundert und schließlich in den gewachsenen Boden hindurch gefressen haben

(…Перед тем, как сегодня я перееду через киммерийский Босфор на «азиатскую сторону» Боспорского царства, как выражались древние греки (то есть на полуостров Тамань), ещё несколько слов…

…Мы заканчиваем экспедиционные работы… 1 сентября, после того, как мы углубились на девять метров от поверхности земли — через ряд культурных слоёв от 12 века нашей эры до 6 века до нашей эры, и, наконец, добрались до нетронутого грунта…)

А книга об археологе, искусствоведе и геологе Грегоре Бороффке заканчивается фразой: «В воспоминаниях он остаётся как связующее звено между прошлым и настоящим, а равно между русской и немецкой культурами».

____________________________________________

1  Irene Zerbst-Boroffka: «Leben und Wirken des deutsch-russischen Forschers Gregor Boroffka / Briefe (1913–1935) an die Familie aus Russland nach Deutschland». Hamburg, Verlag Dr. Kovač, 324 S. ISBN 978-3-8300-8689-5.
2  Письма Кати Малкиной были переведены на немецкий для публикации в книге. В настоящей статье приводится обратный перевод её писем.
3  Борис Фармаковский (1870–1928), историк и археолог.
4  После разделения Германии Потсдам входил в состав ГДР.

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen