литературный журнал

Андрей Дитцель

Подборка опубликована в журнале „Берлин.Берега“ №1/2017

Летнее расписание на юг

1.
Купив стаканчик семечек, постой, смешайся с озабоченной толпой,
как будто той же крови, той же расы. (Табак и солод, сдоба и анис.)
До электрички — вечность. Потопчись, поплёвывая у билетной кассы.
Шумят цыгане, сразу за углом (вокзал и мост, на горке новый дом)
скупают золото, торгуют травкой. Здесь совпадают повод и предлог.
Мой город, перекрёсток всех дорог, по-прежнему туга твоя удавка.

2.
Куда-то ехать… Сколько ни крути, а железнодорожные пути,
как и Господни, неисповедимы. Ещё живут в бараках старики,
и, говорят, на самом дне реки об эту пору прячутся налимы.
Коротким летом ярче и сочней всё то, что тянет соки из корней,
и гибнет всё, что потеряло корни. Найди в вагоне место у окна,
смотри, как на перроне у бревна гоняет пыль задумавшийся дворник.

3.
Окраина. Индустриальный лес стал реже, кое-где совсем исчез.
Кусты и травы празднуют победу. Люд православный сонно пьёт кефир,
грустит, что не работает сортир. Сосед приглядывает за соседом.
…Из музыкалки сделали приход. Пристроили шатёр с крестом — и вот
теперь мы все немного христиане (и милостыню щедрую творим.)
Мальчишки жгут покрышки. Едкий дым. Вкус родины, сухой комок в гортани.

 

Сердце

Бабушка в моём детстве не раз учила —
сердце у человека должно быть слабым.
— Вот и опять закололо, скоро в могилу, —
говорит баба Маша, ещё не старая баба.
— Пусть поработает, но недолго, немножко,
пока не ослабла память, носят суставы.
Тащим на электричку в город картошку.
Дачное общество — поле, забор, канавы.

Брал под язык валидол — может быть, вкусный?
Ставила в угол. Верней, запирала в кладовке.
В старых хрущёвках были такие, с капустой,
банки на самодельных полках, мясорубки, шинковки…
— Внуки, — кричит невестке, — пьют мои соки!
Сходишь за хлебом, и не забудь про аптеку.
Ишь, нарожали себе… А старым морока.
По телевизору похороны генсека.

Деда помню, но мало. Было до школы.
Рухнул на огороде, врачи не успели.
Вот у кого было слабым… Ну да, алкоголик.
Добрый зато. Повесил на даче качели.
Бабушка снова вышла замуж. Удачно —
за одного из соседей, со старой «Волгой».
Правда, ругалась: — Я на него батрачу…
Но ничего, осталось уже недолго.

Пережила и его. Президентом стал Ельцин.
Думали, и сама безнадёжна, по сути —
как ещё держится в этом сморщенном теле?
Охает, стонет. Глядь, президентом стал Путин.
Стала сбиваться, путать, по-стариковски
пачкать бельё. На уборку и стирку нет силы.
Помнится, за решётку попал Ходорковский.
Умирать совсем расхотела. Воцерковилась.

Единороссы рукоплещут на съездах,
бойко клеймят хомячков, агентов, шакалов.
Часто сидела на лавочке перед подъездом.
Там и скрутило однажды. Парализовало.
Мази от пролежней. Пластиковая иконка.
Старый ковер, фотографии, стенка с сервизом.
Бабушке третий год меняют пелёнки.
Только мычит. Да пялится в телевизор.

А в телевизоре те же самые лица,
те же самые флаги, песни и пустословье.
Сердце, похоже, не думает остановиться.
Сердцу, похоже, не занимать здоровья.

 

***

Ребёнок дверью жмёт орех заморский, грецкий.
Матиас Руст сажает борт на Москворецкий.
И в продовольственном ждут с банками сметану,
и Летов молодой и всё идёт по плану.

Хоть «всесоюзной имени…», хоть символ веры.
«Вот этот децел принимал нас в пионеры».
Хоть партия и труд, хоть Иегова-Яхве
и патриарх в трусах на черноморской яхте.

Когда тебя, когда меня не станет часом
и родина опять нажрётся тёплым мясом,
а требуху и кости сбережёт на борщик.
(Шесть в спину, ледяная рябь, снегоуборщик.)

Когда тебя, когда как барскую скотину
на высочайшие прирежут именины —
чтоб не печатались своим гражданским шрифтом.
(Контрольный в голову, глушитель, перед лифтом.)

Когда не станет нас на русском да раздолье,
кто будет солодом земли, кто будет солью.
Стоит на глиняных, стозевна и двуглава,
и упивается собой орда, держава.

 

***
Это птицы над нами застыли в стекле,
очутились в прозрачной и вязкой смоле.
Взмахи крыльев — как будто замедленны, сонны,
и доносятся сверху то вздохи, то стоны.
Это холм и долина с ленивой рекой,
до которой отсюда тянуться рукой,
повторяя ладонью изгиб её русла —
и река отзовётся старинно, как гусли.
Это дом с острой крышей и сад у холма
(припорошена чуть горизонта кайма)
и молчание над обитаемым миром
в стылом воздухе, между землёй и эфиром.
Это музыка, или туман, или снег
оседает на наш заплутавший ковчег.
Это крутится медленно та же пластинка.
(Где-то прыгает кошка и ловит снежинку.)
Это мальчик и мама гуляют в саду
и вздыхает бычок: «Я сейчас упаду».
Покачнулся, но топает дальше дорогой
по доске, неокрашенной и неширокой.

 

***
По реке проплывают баржи. Я становлюсь всё старше.
Над рекой пролетают птицы. У меня седеют ресницы.
Я стою на земле, на пятках, жую всухомятку.
И проглатываю кусочек, если встаю на носочек.
Крошки с размахом бросаю рыбам и птахам.
Вдоль реки проходит аллея. Я становлюсь рыхлее.
Голоса и дым за оврагом. Скоро я стану прахом.
Губы и место срамное смешаются с перегноем.
Но душе бессловесной не будет так тесно.
Может, она станет чайкой, странницей, попрошайкой.
Или дворовой вороной, шельмой и блядью прожжённой.
Не останется без приюта, ни на минуту.
Говорят, у господа бога в доме обителей много,
всяк получит постель из пуха, кто рождён от воды и духа.
На земле или в стратосфере всяк получит себе по вере.

© 2015-2019 "Берлин.Берега". Все права защищены. Никакая часть электронной версии текстов не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети интернет для частного и публичного использования без разрешения владельца авторских прав.

Durch die weitere Nutzung der Seite stimmst du der Verwendung von Cookies zu. Weitere Informationen

Die Cookie-Einstellungen auf dieser Website sind auf "Cookies zulassen" eingestellt, um das beste Surferlebnis zu ermöglichen. Wenn du diese Website ohne Änderung der Cookie-Einstellungen verwendest oder auf "Akzeptieren" klickst, erklärst du sich damit einverstanden.

Schließen